Башни стояли очень близко друг к другу. Какой-нибудь местный Капулетти залезал на самый верх и кричал соседу:

— Эй-ге-ге-гей-гей-гей!

— Сам ты гей-гей-гей-ей-ей! — отвечал местный Монтекки и между ними начиналась кровавая междоусобица.

Лена, слушая мою отсебятину мило улыбалась и заявляла, что на глупости нет денег. Наш фильм был о временах, когда мелочные распри были забыты. Какая разница, гей ты или натурал, если на твой образ жизни и мысли покусились турецкие пираты. Они врывались в провинциально-тихий городок, грабили монастырь, насиловали прямо на алтаре не разбираясь кто Капулетти, кто Монтекки. Никакой цензуры, никаких символов, все прямым текстом. Итальянцы должны были пожалеть, что Стамбул стал одним из европейских городов.

— Это неправда! — возмущался местный профессор истории. — Это… Это…

Я хлопал его по плечу и говорил, что его консультация была по-настоящему неоценима. Фильм получился жаркий, терпкий и убедительный. Такой же, как вино.

Почему-то тогда я совсем не переживал, что был вторым.

— Слышь, чувак! Ты за кого голосовал в последнем Шоу?

— Ну-у-у… — Чуваку было лет десять — одиннадцать. В биологическом смысле он был ребенком. — Это… Как бы…

— Ты работать начал?

— Да. На образование собираю. Это… Я социально взрослый.

— А голосовать ходил?

— Ну это… Я с парнями чатился и там реклама была…Типа. Голосуй и занимайся сексом… или голосовать — это сексуально…

— Ты зарегистрировался как избиратель?

— Как бы да… — Социально взрослый мальчишка стремительно покраснел. — Да не помню я. Мне на работе проблем хватает. Пива выпить времени нет, а ты тут…

— А как относится к твоей политической активности девушка?

— Какая девушка?

— Твоя, тупица.

Парень махнул рукой и продолжил движение к ларьку.

— Если ты не будешь голосовать, у тебя никогда не будет девушки.

— Дура, бля! У меня есть… Она голосовала за другого.

— Ты хоть знаешь о каком Шоу речь?

— Да какая разница! Говно это все!

— Зато прокольное! — крикнула ему Зоя и словила щербатую улыбку в ответ.

СОХРАНИТЬ КАК…

…«Лучшее».

Если улыбку переделать в гримасу злости, то фраза «Говно это все!» прозвучит гораздо убедительнее и реалистичнее.

Ради Шуры депутаты «Дума-Шоу» изменили Конституцию. На одни сутки. Разрешили потенциальным Президентам выйти в люди, чтобы похоронить отца-основателя политического Застеколья. Все сделали необычайно быстро и совершенно неожиданно.

— Шура жил! Шура жив! Шура будет жить!

Застекольщики стояли у гроба в почетном карауле, потом присутствовали на гражданской панихиде. Мало кто решился создавать конкуренцию выпущенным в свет Кандидатам и Кандидаткам. Некоторые плакали. Камеры не сводили с них глаз.

— Говорит и показывает Москва! Говорит и показывает Интервидение!

Основная часть модных приехала на вынос и тусовалась перед Кремлевским колонным залом. На меня смотрели, узнавали, улыбались и не подходили.

Таня раздобыла чернобумажную программку, в которой сообщалось, что будет кордебалет, концерт с как бы траурными песнями «…в память о величайшем художественном гении России» и ночной салют на 30 минут. Из динамиков на улицах выливалась грусть и мягкость прошлого. Та самая, которую я заказал Гоше Убойному в Петербурге. Взял пару заготовок и тяп-ляп. Люди внимали, восхищались, вспоминали хохмача покойника и делились планами на week-end. Ждали Президента. Я был готов поспорить, что тот приедет только к последнему акту. То есть туда, куда не повезут застекольщиков и где телевнимание достанется только ему.

— Здорово Василий Иванович.

Этот голос я узнал бы из тысяч. Я его ненавидел.

— Здорово, говорю.

— Привет, привет. — Что ли морду ему набить? — Искренне рад тебя видеть.

— Вась, и чего ты меня не любишь?

О-о-о! Это еще слабо сказано. Я его буквально не выносил. Ироничный, насмехающийся изгиб бровей над рыжими кошачьими глазами. Копна черных волос и тонкие французские усики. Он курил длинные сигариллы и говорил с легким грассированием. Типа нерусский. Сволочь! Всякий раз как я его видел у меня начинали трястись руки. Так бы и врезал ему. Сука!