Между тем, Зоенька перешла в контрнаступление, подавая признаки разумной жизни в виде реплик и «случайных» толчков ногой. Уже утром, по приезде в Москву, в пути из аэропорта на работу, заметив, что я готов заснуть, Зоя начала вещать про свою нелегкую партийную жизнь. Трындела про то, что «демократия — это болезнь» и ее надо лечить. При этом она не скрывала, что основные политические идеи были почерпнуты от участников шоу «Рокподвал», где в прямом эфире под патронажем пива «ПИТ» рождались звезды альтернативной культуры. Этот underground вдохновлял ее на участие в массовке шоу «СоцПротест». Там она била витрины и жгла машины не просто так, а потому что. Деньги же на жизнь и E-learning Зоенька зарабатывала на передаче «Тимур и его команда», в которой молодые эссесовцы помогали престарелым и немощным пенсионерам ходить в магазин, выносить мусор, таскать воду, переходить дорогу и колоть дрова.

Вот уж поистине, вся жизнь — борьба. Зоя жила и боролась. Боролась и жила. С кем она жила не говорила. Подозреваю, что одна. Женщины с такой бурной биографией большие поклонницы free love, как суррогата free life. Мы, в некотором роде, были коллегами. Оба любили свободу и зарабатывали на шоу-бизнесе. С последним утверждением Зоя не соглашалась, ибо ее участие в шоу считалось протестом, а мое коллаборационизмом. Однако наш почти профессиональный интерес к самому процессу создания действа привел к мирному сосуществованию двух противоборствующих систем за столом моего кабинета. Она даже начала улыбаться, что добавило подозрительности во взгляд Татьяны.

На заводе, где должно было происходить техническое вмешательство, нас встречал докторообразный инженер. Его глаженный, без единой складки, накрахмаленный до хруста белый халат и блестящий бейдж с цветной фотографией приятно гармонировали с серебряными стенами зданий и темно-синими комбинезонами рабочих. Производственная территория была похожа на загородный санаторий, где лечат тишиной, чистотой, зеленью газонов и ароматерапией. В цехах ожидаемый механический гул, блестящий светло-серый пол и желтые линии дорожек для роботов-тележек с заготовками, деталями, конечной продукцией. Идиллия высоких технологий, экологических стандартов, хорошего маркетинга и грамотной работы корпоративного психолога.

Предстояло общение с пролетариатом.

— Это ты ради них все затеяла? — спросил я Зоеньку, когда нас, наконец-то, приставили к какому-то сверлильно-строгально-фрезерно-лазерно-пилильному станку и принялись ломать наручники.

Кажется, девица даже не поняла, что я имел ввиду. Пришлось пояснять:

— Ну, ты все эти демонстрации и наручники устраиваешь для того, чтобы «вся власть рабочим»?

— Ты совсем дурак, — безапелляционно заявила Зоя. — Да кому они нужны? Это ж быдло туповатое.

Только после этого заявления молчаливый пролетарий, колдовавший над программным управлением станка, счел возможным на нас посмотреть. Вернее, окинуть взглядом. Ничего кроме удивления в его пролетарском взгляде не читалось.

— Где же вы эти наручники взяли? — спросил неотходивший от нас инженер, вероятно, посчитав, что своим вопросом сменит тему разговора.

— В Петербурге. — Ответить точнее у меня, увы, не получалось.

Инженер еще некоторое время ждал более подробного рассказа и не дождался. Талантами светского болтуна он не обладал, поэтому погрузился в смущенное молчание. Мне оставалось слушать урчание механизмов, скрытых за оранжевыми, желтыми и коричневыми панелями, да рассматривать собственную руку, которую я, быть может, вижу в последний раз. Вдруг ее отхватит остро заточенный резец и, заметьте, без всякого наркоза.

Ни вездесущая Танька, ни непримиримая Зоенька не подавали признаков озабоченности моим нерациональным времяпрепровождением. Да что там говорить! В цеху оказалось полно компьютерных экранов и видеомониторов на станках и ни одного телевизора. Ни одного! Даже самого маленького. Я заметил это вслух, чем вызвал недоуменный взгляд инженера:

— Вы, наверное, гуманитарий? — Мне показалось, он посчитал меня слегка ненормальным. — Мы вынуждены ограничивать персоналу доступ к информации в связи с технологическими нуждами. Падают показатели качества.

— А телефоны?

— Ни в коем случае. Строжайше запрещено. Они оставляют их в шкафчиках.

— Я же говорю, — вновь подала голос Зоя. — Меньше знаешь — лучше работаешь.

Рабочий у станка, отнюдь не глухой, крякнул и сделал вид, что закашлялся. (Вот уж не думал, что наши рабочие отличаются чувством такта). Я так и не понял, согласился он или возмутился. Синий комбинезон демонстрировал нарочитое спокойствие и старательно тыкал пальцами в кнопки пульта. Проскользнула мысль, что это какой-то порченый пролетарий, с душком от незаконченного высшего, а может даже от законченного. Впрочем, когда диплом о высшем образовании гарантировал наличие хороших манер? Читать научили и ладно. А сейчас и читать необязательно, кругом сплошные картинки и телевпечатления.

Столь философско-метафизическая мысль занимала меня ровно столько времени, сколько понадобилось для распилки наручников. Лишний раз подтвердилась мысль древних, — работа руками успокаивает. Пусть даже они — руки — чужие. Правда, эти же «чужие руки», если на них смотреть, служили для меня страшным раздражителем. Белые кисти с тонкими пальцами, мягкие ладони. Маникюр? Совсем не похожи они были на руки труженика. А где же черные, обкусанные ногти, пальцы с заусенцами и задубелые трудовые мозоли? Нет их. Новые времена, новые веяния. На заводе были отменные душевые (там я и Зоя вымылись после освобождения от наручников), а перед столовой (куда нас после долгожданного душа отвели пообедать) имелись умывальники. Любую черноту можно отмыть. Было бы желание. И судя по тому, что на стенах висели многочисленные комиксы о личной гигиене на производстве, это желание активно стимулировали.