Я прекратил провожать Маршели домой. Теперь мы с Артэром доводили ее до поворота на Мелнес, а сами шли дальше по дороге, ведущей в Кробост. Да и вообще, после той игры с веревкой и платком я стал настороженно относиться к Маршели и избегать ее во время ланча и игр на школьной площадке. А еще я постоянно боялся, что кто-то прознает про поцелуй в домике из соломы. Представляю, как веселились бы другие мальчишки, узнай они об этом.

После Рождества я впервые заболел гриппом. Мне казалось, я умираю. Думаю, и мама этого боялась. Потому что единственным моим воспоминанием о той неделе была она. Каждый раз, как я открывал глаза, мама сидела подле меня и прохладным влажным полотенцем промокала мой лоб, шепча слова любви и ободрения. У меня болели все мышцы, а высокая, до сорока одного градуса, температура сменялась приступами неконтролируемого озноба. На той неделе мне исполнилось семь, о чем я тогда едва ли вспомнил. Вначале меня тошнило и рвало, так что я не мог есть. Только через неделю мать уговорила меня выпить немного молока с марантовой мукой и сахаром.

Раньше я никогда не болел, и грипп извел меня: я похудел и заметно ослабел. Прошло две недели, прежде чем я смог вернуться в школу. В тот день шел дождь, и мать, беспокоясь, что я замерзну, хотела отвезти меня на машине. Но я настоял, чтобы идти самому. Я встретился с Артэром у начала дороги к его дому. Ему не разрешали ходить ко мне, пока я болел, так что теперь он настороженно рассматривал меня:

— Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Конечно, уверен.

— Ты не заразный? Точно?

— Конечно нет. А что?

— Выглядишь ты ужасно.

— Спасибо, утешил. Теперь мне гораздо лучше.

Было начало февраля. Дождь шел не сильный, всего лишь легкая морось, но под порывами холодного северного ветра одежда наша быстро отсырела. Мой воротник промок, и ткань натирала шею, а щеки и колени горели. Мне это нравилось: впервые за две недели я почувствовал себя живым.

— Что случилось, пока меня не было?

Артэр неопределенно махнул рукой:

— Ничего особенного. Ты не пропустил ничего такого, не волнуйся. Разве что таблицу…

— А что это? — название показалось мне очень странным. Я даже вообразить не мог, что это.

— Ну, таблицу умножения.

Я понятия не имел, что это такое, но не хотел показаться глупым, поэтому кивнул:

— Ага.

Мы уже подходили к школе, когда Артэр мимоходом сообщил:

— Я пошел в кружок народных танцев.

— Чего?..

— Народных танцев. Ну, там это… — Артэр поднял руки над головой и начал смешно перебирать ногами. — Всякие па де ба.

Мне начало казаться, что за время моего отсутствия он свихнулся:

— Пэдди Ба?

— Это такой шаг в танце, дурак.

Я удивленно таращился на него:

— Танцы? Ты? Артэр, танцы — это для девчонок. — Я не мог понять, что на него нашло.

Он пожал плечами, показывая, что не воспринимает это всерьез:

— Миссис Маккей сама выбрала меня. Я ничего не мог поделать.

Впервые я подумал, как мне повезло, что я болел. Иначе она могла бы выбрать меня. Мне было искренне жаль Артэра. По крайней мере, до тех пор, пока я не узнал правду.

В три часа дня мы возвращались домой вместе с Маршели. Я не был вполне уверен, что она рада снова меня видеть. Она прохладно поздоровалась со мной, когда я, зайдя в класс, сел рядом, а потом весь день не обращала на меня внимания. Во всяком случае, так это выглядело для меня. Каждый раз, как я пытался поймать ее взгляд, она старательно смотрела в сторону. На переменах на площадке она держалась рядом с другими девочками, прыгая через скакалку, распевая песни и играя в классики. Теперь же, пока мы шли к главной дороге, окруженные компаниями других младшеклассников, Маршели обратилась к Артэру:

— Ты спросил у миссис Маккей, когда мы едем в Сторновэй?

Он кивнул:

— Да, только нужно, чтобы родители подписали разрешение.

— Мне тоже.

— А вы едете в Сторновэй? — Я почувствовал себя лишним. Удивительно, сколько всего можно пропустить за какие-то две недели.

— Танцевальный конкурс, — ответила Маршели. — В мэрии. Все школы острова будут участвовать.

— Танцевальный? — мгновение я был в замешательстве. Но потом все стало ясно, будто летним утром над северным побережьем рассеялся туман. Маршели занималась в кружке народных танцев. Вот почему Артэр вступил туда, даже несмотря на то что другие мальчишки могли засмеять его. Когда я обратился к нему, от моего взгляда скисло бы молоко:

— Не было выбора, да?

Тот пожал плечами. Я поймал взгляд Маршели и понял, что ей понравилась моя реакция. Я ревновал, и она это знала. И подсыпала соли на рану:

— Артэр, можешь сесть со мной рядом в автобусе, если хочешь.

Он был немного смущен и потому старался выглядеть невозмутимо:

— Не знаю, посмотрим.

Мы дошли до поворота на Мелнес, и я задумался, провожал ли он Маршели до дома все то время, пока я болел. Но мы остановились, и стало понятно — девочка не ждет, что мы пойдем с ней и дальше.