Кстати, и мне покушать бы не мешало. Из поварни едой несёт. Нет, все-таки, не несёт -- пахнет. Хорошей едой. Из церковки ладаном пахнуло. Приятно... Дорожки во дворе вычищены, крыш проваленных, как по дороге в весях - не видно. Народ по двору ходит - не в рванье. Может, тут и зацепимся? Юлька - домашним доктором, я - пособником в благом деле исцеления... Неплохо тут люди живут. Как-то кольнуло: "не твой монастырь. Если они люди, то ты нелюдь". Но - промелькнуло и пропало: на теремное крыльцо мужичок вышел, Юльке что-то сказал. Та бегом к нам, хвать меня за рукав и чуть не волоком к терему.

Ну крыльцо - расписное, ну двери - забухшие, ну комната большая - наверное, сени называется. Но чего же меня так за шиворот-то тащить? И шипеть на меня не надо. Ещё комнатка. Богато, темновато, тесновато... Да зачем же меня так сразу-то коленками об пол?! И лицом об эти доски. Я ж чуть нос не расшиб. Так вот как у неё нос своротило - кланялась сильно. А над головой Юлькина скороговорка, умильнейшая, сладенькая. Дома (дома!) никогда такого тона не слышал. Да перед кем же она так распинается?

– - Кажи

Голос незнакомый. Какой-то... равнодушный. "Скажи", "покажи"? Опять меня как куклу... Вздёрнули на ноги. Юлька распутывает одёжки, болтает непрерывно.

– - Кожа гладенькая, будто младенческая, ни власей, хоть бы мало-маленьких, ни прыщиков, ни, прости господи, язв каких от болезней ли, грязи ли. А под свечой и вовсе чудо-чудное: будто серебро из под кожи просвечивает, будто панцирь драгоценный из-под рубища. А на уду и знаки странные, кожа-то на самом-то срамном месте будто верх башни зубчатый. Сама така выросла, никто не резал, знак такой, уж не божьего ли промысла. Уж я берегла, смотрела, глаз не закрывала...

Бла-бла-бла. Молотит. Прогибается. Насчёт кожи - правда. Похоже на металлизацию при ожоге. Я даже ковырять пробывал - кожа слезает, а отблеск остаётся. Как-то неярко и в разных местах при боковом искусственном освещении серебряный отблеск даёт. Психоматрица, раскудрить её, приживается.

Платки с головы моей сняли - я хоть осмотрелся. Прямо передо мной - давешняя боярыня. Вблизи еще круче - императрица. Царица небесная и поднебесная. Галину Вишневскую в старости видели? Сходный тип. Сидит не на лавке - в кресле с подлокотниками. Вроде трона. Сама в чёрном с красном, глаза светло-серые - выцвели от старости. Смотрят как-то... сквозь и мимо. Только вдруг сквозь эту выцвестость как глянет... прицельно. Хищница. Старая, опытная, беспощадная.

– - Кажи.

А Юлька тем временем меня уже распаковала, верхнее стянула, давая на мне опояску развязывать. Ё-моё, а у бедняжки-то натурально руки трясутся. И мокрые от пота. Чем же её эта старуха так пробрала? Или здесь так принято реагировать на аристократию? В форме тахикардии, энуреза и усиленного потоотделения? Пришлось самому узелок развязывать, рубаху через голову стянул, Юлька вторую за подол тянет.

– - Гляньте Степанида свет Слудовна. Сокровище редкое, все слышит-понимает, вам, светлой госпоже нашей, сирых защитительнице-благодетельнице, услужить торопится. А не слова сказать не может. Ни худого, ни злого, ни лишнего.

– - Звать?

– - А как пожелать изволите так и назовёте. На все воля твоя госпожа боярыня. Хоть полкашкой, хоть лысушкой. Он смышлёный, ко всякому прозвищу привыкнет.

– - Кажи.

И уже в голосе нотка раздражения и нетерпения.

Юльку еще сильнее затрясло и, опаньки, сдёрнула с меня штаны. Ниже колен. Я аж присел от неожиданности, ручками прикрылся. Юлька молотит все быстрее, все нервеннее. Демонстрирует присутствующим моё... хозяйство. Особо упирает на отсутствие крайней плоти. "А резьба-то, а резьба... Нигде такого не видывала...". Да что они все из-за кусочка кожи так волнуются!А кулачок-то у Юленьки мокрый да горячий, жмётся да елозится. А меня злость со смехом разбирает. Ага, болтов с шурупами нет, так они вон где резьбу ищут. А боярыня, видать, хоть и старая, да внутри горячая. Выбирает себе... чтоб несовершеннолетний, чтоб горячий да небалованный, да урод безволосый, чтоб на подушке не линял, да немой, чтоб не болтал... Переборчива, ты старая, а неумна. Коль ищешь... вибратор на ножках... так оценивай по главному параметру в рабочем состоянии. Тут до Юльки дошло, что у неё в руках... нечто не то, что в начале было. Глянула, ойкнула, отскочила. А я - руки в боки, свободный гражданин в свободной стране, и боярыню разглядываю. С ухмылочкой. Вроде прикидываю как с неё все это черно-красное снимать буду. Ну а... инструмент... на два часа и покачивается неспешно. Влево-вправо. Как кобра перед броском. Тут-то я и увидел, как у этой... Степаниды Слудовны из под тусклой радужницы зверь выглядывает.

– - Неук?

– - Так чистенький, свеженький, нетронутый, неиспорченный, как захотите выучите, прежнее ломать-выбивать не надобно...

– - Сколько?

– - Дак, государыня-кормилица...

– - Ну!

– - 10

– - Сдурела? Две.

– - Дак как же можно, я ночей не спала, крошки хлеба не доедала, все ему золотому-серебряному...

– - Цыц. Лады. Но... если в животе буде. К Саввушке. Чтоб шёлковый. Выучить. Гривну с метой. Тавро не надо. Главу - платом. Идите.

И мне: "Одягайся". Снизошла, заметила. Как "кобру" показал...

Штаны подтянул, Юлька шубейку мне на голые плечи набросила, одним движением голову платком вместе с лицом замотала. Шмотки подхватила и задом, благодаря и кланяясь непрерывно... Ещё и в закрывшуюся дверь пару поклонов выдала. С нами еще один мужчина вышел. Благообразный, сухощавый, из местных. Дорогу показывает. А я понять не могу: откуда у средневековой киевской аристократии "г" как у проститутки с "Харькива"? И почему: "если в животе будет"? Мне что - ей еще и ребёночка сделать? А как у вас, монумент ходячий, с климаксом? Или для предков это такие мелочи... Как у эскимосок - надо грудное молоко, сейчас у бабушки появится и сцедим. И вообще: а что это было? И куда мы теперь? А "шёлковый" это халат или кафтан? А учить чему будут и как? А Саввушка - директор здешний школы? Программа-то есть? А гривна - золотая или серебряная? Или бумажная украинская? Её же на шее носить надо?