Шрифт:
Джонсу его слегка жаль.
– Извини, ничего такого.
Блейк начинает смеяться тонким, прерывистым смехом. Новый удар заставляет дверь содрогнуться.
Ева сворачивается в комок на полу. Надо бы увести ее отсюда, думает Джонс. Ни к чему ей быть тут, у мониторов, когда в зал ворвется толпа. Это ухудшит и без того скверную ситуацию.
– Не станет, похоже, «Зефир» здоровым организмом, – бормочет он, гладя ее по голове.
Замок трещит, дверь распахивается настежь.
Мона издает пронзительный крик. Кто-то еще – мужчина или женщина, не понять, – выкрикивает слова, которые Джонс никогда не забудет:
– Мы простые бизнесмены! Это всего лишь бизнес!
Элизабет выходит в коридор, вызывает лифт. Оглядывается в последний раз на отдел обслуживания – но смотреть там не на что. Люди, с которыми она работала, ушли мстить за себя, а в обстановке нет ничего особенного. На четырнадцатом имелась хотя бы отличительная черта в виде Берлинской стены, а тут и вспомнить-то нечего.
Возможно, поэтому ей и не жаль уходить. В лифт она вступает пружинистым шагом. Чем ниже опускается лифт, тем выше у нее настроение. Счастливо оставаться, думает она, и ее разбирает смех.
Ей не верится, что когда-то она влюблялась в своих клиентов. Как такое вообще возможно? Чувство к плоду в своем чреве она пока не определяет как любовь, но это чувство растет и крепнет. Ее служебные влюбленности по сравнению с этим… да что там сравнивать. Женщина, которой она была четыре месяца назад, ей не знакома.
Будет ли она скучать по «Зефиру», который почти десять лет занимал в ее жизни главное место, формировал ее личность? Из всего этого времени ей наиболее ярко вспоминается тот момент, когда она, сидя в туалетной кабинке, поняла, что беременна. Лифт открывается, за выездом из гаража светит солнце, и Элизабет мысленно отвечает себе: не очень.
Апрель
Громовые аплодисменты не смолкают даже после того, как зажигается свет.
В набитом до отказа зале они звучат просто оглушительно. Джонса это смущает – он ведь не рок-звезда. Он сходит с эстрады в зал, где его сразу обступают. На лицах смесь ужаса и восхищения.
Здесь собрались представители множества компаний. Беджи поблескивают у них на груди. Они задают обычные вопросы, разглядывая его на предмет повреждений, и он дает стандартные ответы, исторгающие у аудитории то сочувственные стоны, то возмущенные крики.
– У меня тоже вопрос, – раздается женский голос из задних рядов. – Скажите, Стив, хорошо ли вам спится после того, как вы принесли зло стольким людям?
Все головы поворачиваются к ней. Джонс, опомнившись немного, говорит:
– Привет, Ева.
– Я хотела встрять где-то на середине, – говорит она, цокая каблуками по коридору. На ней длинное черное пальто и очень узкая юбка. Непонятно, как в такой вообще можно ходить, но Ева ухитряется не отставать от Джонса. – А потом решила, что незачем тебе вносить какие-то поправки из-за меня. Хотела услышать Стива Джонса в подлиннике.
– Я думал, ты в Нью-Йорк переехала. – Они приходят в его гардеробную, и он начинает укладываться.
– Прилетела специально, чтобы на тебя посмотреть. Ты должен знать почему. – Она смотрит на него. Сама Ева выглядит, надо признаться, потрясающе. Волосы, кожа – все идеально. Ни за что не скажешь, что четыре месяца назад она лежала вся в гипсе.
– Понятия не имею.
– Я тоже выступаю с лекциями. Точно как ты, только в Манхэттене. – Она улыбается уголками губ. – Ну, может, не совсем точно. В некоторых деталях мы, пожалуй, не сходимся. Но суть, в общем, одинаковая: «Не доставай своих работников выше определенной степени, иначе они ворвутся в твой офис и сделают из тебя котлету». И беру я дороже, – смеется она.
Джонс останавливается.
– Тычитаешь лекции на тему этики?
– В конце, когда дело доходит до бунта, свет выключается, и только на меня падает луч прожектора. Тишина такая, как будто не дышит никто. Потом я заканчиваю, свет загорается, и я вижу целый океан потрясенных лиц. Будто сбылся их самый жуткий кошмар. Будто страшнее они в жизни ничего не слыхали.
После секундной паузы Джонс смеется.
– Чему я, собственно, удивляюсь.