В итоге – каюсь – погубила я свой маленький суккулент под названием «роза пустыни», попавшийся близко к моей руке. Отравила я жалкий клочок его земли, незаметно слив туда, рюмка за рюмкой, источник общедоступного, общеупотребительного, общепонятного «щастья». Когда они почти забыли о моем присутствии, я накинула плащ. Ты куда? – В библиотеку. (Это около полуночи-то.) А, ну хорошо. Не засиживайся там. О’кей. Принеси чё-нить... Что именно ты хочешь? Про любовь, ясный-красный!.. Да, про любовь, ха-ха-ха! (Девицы.) Бу сделано (я).

Выскользнула во двор. Стараясь делать это незаметно, огляделась и – по стеночке, по стеночке – прокралась к двери на Тайную Лестницу. Где-то мне довелось прочесть, будто американцы изобрели невидимость. Я бы сейчас выпила не только того мерзкого портвейна, но и скипидара вперемешку с дустом, лишь бы ее, американскую невидимость, обрести. Ведь когда-нибудь – не знаю когда именно, но когда-нибудь, это точно, – я попадусь, а тогда – моя лафа, моя отдушина, моя свобода – закончится. Ну да: всё тайное становится явным; сколь веревочке ни виться – ну и так далее. Уповаю лишь на то, что конец веревочки совпадет с концом жизненочки: тогда не страшно.

На Тайной Лестнице было темно, и, несмотря на прирастающий уже апрельский день, темно было по-зимнему, что объяснялось непогодой.

У меня с собой были: хозяйственная тетрадь и новенькая свеча. Чтобы полезно занять время, я решила просуммировать расходы за месяц.

Я вообще отличаюсь педантизмом. Думаю, здесь не обошлось без каких-то невыясненных немецких корней. Хотя при чем тут европейские включения? Мои предки, пусть бы они были бы даже и совершенно неразбавленной средиземноморской крови, – предки, с маниакальным терпением тысячелетиями ожидавшие Мошиаха, проявляли в «суровые времена» – то есть, по сути, всегда, всегда – еще и не такой педантизм. (Эх, да разве можно сравнивать!) Они проявляли чудовищный, воистину баснословный педантизм – а то бы им не выжить – ни в пустыне, ни на море, ни в горах, ни в гетто – не выжить бы им под чужими небесами...

Короче говоря, чтобы просуммировать расходы за месяц, мне надо было подсчитать, что мы потратили за сегодня.

И я, было, уже взялась это делать: плотно сомкнула шторы, запалила свечку, написала несколько цифр, но...

Ставящих под сомнение идущий ниже пересказ я адресую к биографии Елены Блаватской: когда она была еще неграмотной девчонкой, некая сила однажды заставила ее начать описание. Так продолжалось ежедневно. Маленькая Лена записывала curriculum vitae какого-то офицера, причем на немецком языке, который совсем не знала. (Как потом выяснилось, такой офицер когда-то действительно существовал.) Что-то сходное, очевидно, случилось и со мной... Я сделала запись следующего свойства:

15-е апреля

Хлеб круглый – 14 коп.

Батон – 13 коп.

10 яиц – 90 коп.

2 бутылки кефира – 30 коп.

Собралась уже было внести важную запись «5 кг картошки – 50 коп.», когда шариковая ручка, словно собственной волей, резко рванулась вниз по странице.

До конца моих дней мне не забыть этого дикого ощущения в кисти: импульс движения находился именно в ручке!

Я попыталась притянуть ручку «на место» – к скорбной строке о пяти килограммах картошки, но она, ручка, рвалась – именно рвалась – в сторону и вниз: на снеговую страничную чистоту. Ручка яростно рвалась с поводка, как завидевшая кошку собака. Рвалась, как кошка, увидевшая своего тонущего котенка. Как в мчащемся автобусе – пассажир, который внезапно увидал на улице свою потерянную когда-то любовь – и ринулся вышибать стекло.

Мне вдруг показалось, что свечка гаснет. Да, так оно и было! Язычок пламени быстро уменьшался, хотя фитиль оставался в порядке, да и свечка была в самом начале.

На меня обрушилась кромешная тьма.

Я, едва нашарив ее на ощупь, в ужасе отдернула одну из штор, но света это не прибавило. Да: небо было плотно обложено тучами, но мне некогда было думать о причинах кромешной тьмы – мне было страшно.

Перестав удерживать что есть сил проклятую ручку (в кисти даже началась судорога), я почувствовала в тот же момент, что она, ручка, перестала рваться в сторону, а взялась проделывать словно бы мелкие-мелкие танцевальные па. Оказалось, надо держать ручку, как обычно, – выплясывать будет она сама.

Да уж! Тот аттракцион, прямо скажем, не уступал стихам, вложенным в мою голову. Он ничуть не уступал стиховложению! Хотя скоростью и продолжительностью эта пляска значительно превосходила его.

Я полностью утратила свою волю.

Сидя в темноте, заледенев, оцепенев, я оказалась во власти каталепсии.

У меня не было мыслей. Я утратила чувство времени – и даже память о нем. Представление о собственном месте нахождения, о локальном пространстве – бесследно растворилось – в чем-то несопоставимо большем, чему не знаю названия до сих пор. Исчезло и тягостное ощущение своего «я». От всей моей физической сущности остались только руки: правая мелко-мелко дергалась, словно в марионеточном танце, проходя путь слева направо; затем резко возвращалась влево – чтобы пройти тот же путь – только чуть ниже; к ней иногда присоединялась левая – чтобы перевернуть страницу.

Наконец, меня отпустили. (Отпустило?) Ручка вывалилась из руки. В потемках я ее не нашла. (Кстати сказать, не нашла и на следующий день.)

Возникло неоспоримое чувство: меня использовали. (Как сказали бы современные носители языка: проюзали).

В темноте мне всё же удалось выбраться во двор. Я ощущала себя полностью измотанной, опустошенной – словно после непрерывного каскада любовных соитий. С трудом заперла дверь. Меня тянуло рухнуть. Прямо на асфальт. Но домой идти категорически не хотелось.