— Не понял ч-е-г-о?

— Мир не додуман!.. Время не для всего и всех течет одинаково. Вчера — как и много раз прежде — ты был пауком. Сегодня — как и вчера — ты снова паук. А завтра… ты вдруг мотылек, которому почему-то неудобны его крылья и в полете не достает наслаждения участью… Сила привычки — довольно грандиозная сила, и может сохраняться даже при изменении формы, ее породившей. Вчера ты свирепый пещерный житель, не знающий очага, не брезгующий от голода рвать зубами живое мясо себе подобного. Сегодня ты дикий воин, берсерк, в нескончаемом яростном припадке боевого исступления разящий секирой всех, кто попадается тебе на глаза. А завтра… ты бухгалтер с прыщавым лицом и склонностью к простудам, несуразный, одинокий, обиженный на весь свет, занимающийся онанизмом перед пыльным экраном телевизора… И что же?.. Корень не любит менять почву — отсюда все абсцессы миропостроения! Будьте уверены — этот бухгалтер против собственной воли встанет и пойдет по темной аллее доказывать силу таинственного закона. И страдать он будет не меньше своих несчастных жертв. Совершенный Мир, господин Занудин, должен быть таким, где зверь заведомо рождается в лесу. А не в клетке, из которой он все равно рано или поздно вырвется… С каждого — по способности; каждому — по потребности; и самое важное — каждому — по среде!..

— А ты философ, Жертва. Ничего, что на «ты», прости?.. Дело-то такое… о высоких материях, добре, зле, переселении душ и прочем — задумываться я не любитель. Рассудок дороже. Впрочем, лукавлю… Слишком часто размышлял я об этих вещах, но кроме тоски и ощущения собственного бессилия ни к чему другому подобные думы не приводят. Разве не так?

Жертва снова захихикал в своей противной манере. Вся внезапно пробудившаяся напыщенность его в мгновение улетучилась. Выудив откуда-то бутылочку с водой, он принялся жадно пить.

— Кстати, а что за этой ширмой? — не выдержал Занудин, указывая оборотом головы себе за спину. Изнывая от ужасного запаха, он решил поторопить ход затеянного расследования.

— Так… предмет мимолетного интереса…

— Какого? — Занудин уже не стеснялся своего любопытства.

— Казнь. Момент казни. Это, знаете ли, что-то непередаваемое!

Занудин невольно фыркнул.

— Будь вы в тысячу раз проницательнее, чем вы есть, господин Занудин, — взвился в ответ на его реакцию Жертва, — вы все равно никогда не смогли бы себе представить, о чем, к примеру, думает только-только отсеченная голова…

— А она еще способна о чем-то думать? — искренне удивился Занудин.

— Некоторое время! Это уж мне известно доподлинно, — облачившись маской несусветной важности, кичливо выговорил Жертва. — Естественно, сейчас мы подразумеваем мыслительные процессы все еще ассоциативно связанные с физической оболочкой, их якобы порождающей…

Занудин промолчал. Жертва, с минуту поразмыслив, деловито сполз с лестницы и, приблизившись к ширме, не без усилий принялся складывать ее гармошкой.

Ага! — внутренне ликовал Занудин. И вот что, в конечном итоге, предстало его взору.

Нечто вроде помоста четырьмя толстыми столбами вырастало из каменного пола. С одной стороны помоста возвышались два других столба, соединенных наверху перекладиной, к которой был подвешен зловещий треугольник. С другой стороны помоста спускалась лестница. Внизу, под треугольником, между двумя столбами располагалась рама, состоящая из двух сдвинутых половинок, образовывавших в стыке круглое отверстие под размер человеческой шеи. Сооружение, целиком выкрашенное в красный цвет, было не чем иным, как гильотиной.

— А сами не хотели бы почувствовать себя в шкуре казнимого? — в то время как Занудин немо уставился на гильотину, с ехидной улыбочкой поинтересовался Жертва, исподтишка за ним наблюдавший.

— Я уже не ребенок и в такие глупые игры не играю, — оправившись от легкого оцепенения, отмахнулся Занудин.

— Ребенку я, может, и не предложил бы.

— Ужас как смешно.

— Не отказывайтесь. Это действительно непередаваемо.

Занудин неуверенно приблизился к эшафоту и поднялся на помост. Бормоча себе под нос какую-то околесицу, что-то вроде: «Тертый, тертый я калач! я безжалостный палач!», Жертва направился следом. Не принимая помощи, все еще смущенный, Занудин сам устроился на доске, располагавшейся у подножия двух столбов с перекладиной. Половинки рамы сдвинулись, и Занудин с особой брезгливостью почувствовал объятия позорного ошейника, что не давали теперь никакой возможности освободиться.

— Да, крайне неприятные ощущения… теперь я понимаю, — проговорил Занудин, полагая, что на этом все и закончится.

— Нет, вы еще не все поняли, — лукаво подмигнул ему Жертва и, нажав пружину, освободил треугольный нож, с диким скрежетом рухнувший вниз…

Дкыг-х!! — раздался отвратительный стук, и голова Занудина, как футбольный мяч, отскочила в другой конец комнаты.

Ч-т-о э-т-о?

…Занудин продолжал мыслить, понимать, что он живой — только подобное понимание как-то невообразимо затягивалось… Лоб и затылок заныли от набитых шишек. Все остальное тело «молчало».

Жертва соскочил с помоста, подбежал и поднял голову Занудина. Они взглянули друг другу в глаза.

— Ну как? Здорово, правда?.. — пролепетал Жертва с ноткой какого-то куцего восторга в голосе.

Занудин (точнее сказать, его голова) только хлопал ресницами и карикатурно кривил рот. Шок. Слова лютой агонизирующей ярости, что завертелись на уме, теперь беспомощно клокотали где-то в горле, но вырваться наружу возможности не получали.

И в этот самый момент, как не могло бы случиться ни с кем кроме невезучего Занудина, дверь от сильного удара распахнулась и в комнату ворвались очумелые Панки. Не возникало никаких сомнений, что они уже успели укуриться до чертиков.