Заложив руки за спину, он снова поднялся из-за стола и в глубокой задумчивости вышел в прихожую. Остановился возле вешалки. С тоской посмотрел на свое драповое пальто…

…Занудин не знал, куда он шел. Ему просто нужно было уйти из дома. По лицу хлестал ветер, и когда он затихал, Занудин разлеплял ресницы и смотрел, как роятся снежинки в свете тусклых уличных фонарей. Под сапогами хрустела грязная корка снега, хлопали петарды, искристые стрелы взмывали в небо и рассыпались фонтанами цветных брызг.

Один раз его чуть было не сшибли с ног какие-то мальчишки. Они громко смеялись, переругивались, то и дело обменивались пинками. От детей разило перегаром…

Потом окликнул и попросил прикурить сухощавый старик с почерневшими глазными впадинами и заячьей губой. Он прикуривал так долго и так странно исподлобья поглядывал на Занудина, что Занудину сделалось не по себе. Возникало желание презентовать ничего не стоящую зажигалку и поспешить дальше — пусть и не имея представления, куда именно.

Перед спуском в метро завладели вниманием обнимающиеся блондин и брюнетка. Они целовались, и из их ртов шел пар. Лица были разгоряченными, глаза блестели. Парень дотянулся губами до уха своей пассии и что-то прошептал — та заразительно расхохоталась, закинув голову назад. Занудин вгляделся в лицо молодой женщины и отчего-то представил себе, что она продавщица вино-водочного магазина. У нее дети, двое, от разных отцов. А парень, верно, грузчик из того же магазина. Балагур и кобель. Вряд ли Занудин мог объяснить, с какой стати все это должно быть так…

Занудин в нерешительности топтался на месте. Когда пара на Занудина озиралась, делал вид, будто кого-то дожидается, заглядывал под рукав на запястье… Часов на руке не было.

Взглянув последний раз и даже пробормотав себе под нос что-то про непунктуальность, Занудин твердо шагнул по направлению к неоновой «М».

…Эскалатор гудел как большой уставший шмель. Занудин успел задуматься на отстраненные темы, умиротвориться. Опершись о резиновый поручень бедром и рукой, он даже будто бы задремал. Самую малость.

Вскоре ступеньки под ногами начали утопать и наконец слились в плоскую дорожку, исчезающую под зубчатой кромкой металлической пластины. Занудин изобразил порхающий шаг и двинулся вперед по переходу.

Ни с того ни с сего галерея наводнилась людьми, точно в час пик. Люди сопели, фыркали, толкали друг друга — они спешили так, будто на кон были поставлены их жизни. Занудин стал частью всего происходящего, он увидел цель - не уступать пути никому, обгонять впереди идущих. На лице его застыла маска делового, опаздывающего человека…

Приближаясь к концу перехода, поток людей замедлился. Послышались веселые возгласы и пение. Тронутый любопытством, Занудин вытянул шею и вгляделся — впереди, под сводом галереи, потеснив массу барахтающегося люда, давали представление ряженые…

Пел один. Чистым красивым голосом. И пел он не что-нибудь — а песню детства Занудина! Остальные ряженые танцевали и подбадривали поющего. Кто-то играл на флейте. Кто-то ударял в бубен.

«А они не такие уж плохие, — подумал Занудин, погружаясь в неясное чувство (ему вспомнилось, как мысленно «обласкал» он этих людей совсем недавно, сидя дома у телевизора). — Представь только… Они собрались здесь, чтобы петь и танцевать для меня! Куда я спешу? Разве мне есть куда спешить? Какой паранойей я охвачен?!»

Это неожиданное открытие не могло не повлиять на Занудина. Поравнявшись с артистами, он остановился как вкопанный. Губы его зашевелились — он беззвучно подпевал ряженому с чудесным голосом. Взгляд Занудина ожил. Музыка обогащалась все новыми и новыми ритмами, зажигала пьянящее тепло внутри, становилась воплощением его душевных переживаний и, одновременно, сладостной панацеей от них. Это был вихрь незнакомой радости, который налетел из ниоткуда и не спрашивая, — его нельзя было описать словами, но в пронизывающее его присутствие невозможно было не верить. По крайней мере — сейчас, в эти мгновения. Занудин увидел себя со стороны… Нет, с высоты увидел он себя! Словно душа покинула бренное тело и на белых крылах воспарила ввысь!

Одиноким изваянием стоял он там, внизу, далекий, нереальный, посреди живой людской реки. Поток идущих податливо огибал его, с благодушием принимая порыв Занудина: не двигаться с места и наслаждаться завораживающим пением и музыкой ряженых.

В лучезарном свете видел все это Занудин и впервые в жизни верил в доброту окружающего его общества.

А между тем, плечи и локти задевали Занудина все сильнее и порой довольно болезненно. Они увлекали его тронуться дальше. «Ну что же ты встал тут, чудак? — с доброй иронией усмехался мысленно Занудин, пытаясь представить себя на месте прохожих (теперь он желал видеть происходящее их глазами!). — Мы, конечно, понимаем, что у тебя такой особый момент, что ты просто должен тут постоять и послушать эту волшебную музыку, музыку твоего детства, музыку твоих несбывшихся надежд — но все же… Мы спешим в свои дома. К своим семьям, детям. Мы понимаем тебя как доброго брата, но, так получается, ты осложняешь нам наш путь…»