Наверное, впервые за тридцать лет он высказал, пусть и осторожное, сомнение того, что решало и предписывало ЦК КПСС как руководство к действию.

– Как у тебя в семье, Лев Борисович? Как Светлана? Дочурка подрастает?
– Иван Егорович умышленно ушел от этого тяжелого для него откровенного разговора.

Зачем? Вверху видней, там разберутся и специально, зная любовь Льва Борисовича к семье, он сменил тему разговора. Захаров увидел, глаза Зарубина загорелись, и он начал безумолку рассказывать о дочери.

Да, правда, Зарубин не от мира сего. Он и думает, и работает, и даже любит не так, как все. Как-то по-настоящему. Всем сердцем. Своих детей у Зарубина не было, Светлана долго лечилась, даже в Москву не раз ездила. Зарубин не бросил, не предал жену, да и не мог он этого сделать по своему складу характера. Хотя мечта о ребенке была у него, наверное, самая заветная. И Зарубины приняли решение взять совсем крошечного ребенка с роддома. Даже из Урыва уехали, чтобы соседи не знали, что Людочка, как они назвали девочку, не их ребенок. И теперь Лев Борисович с таким упоением рассказывал о дочери, изображал, как она улыбается, как агукает, что Захаров невольно подумал: "Господи! Зарубин и есть отец девочки, а Светлана - настоящая мать. Неужели так бывает? Неужели мечту можно сделать былью?"

– А у тебя как, Иван Егорович? С Еленой Владимировной, я слышал, вы разошлись? Дети как? Виктор пострадал за свою честность, одно слово и прощай свобода.

– Да, с Еленой Владимировной разошлись. Она слишком зашла в религию, организует что-то вроде женского монастыря, и на разводе она настояла. Я ее не осуждаю, наверное, каждому свое. Хотя все врачи-психиатры, а я их с десяток привозил, в один голос утверждают: "С психикой у Елены Владимировны все в порядке".

– И где монастырь? В Урыве?

– Нет, в соседнем районе. Там он был до революции. Теперь восстанавливают по инициативе Елены Владимировны, они в синод ездили в Москву. Сам патриарх дал ей благословение. Вот видишь, других всю жизнь учил быть атеистами, а жену не научил. Хотя теперь это стало модно. Кто разберет, правильно это или нет?

– Думаю, правильно, - ответил Зарубин.
– Я всегда говорил, что заповеди Библии - кодекс строителя коммунизма. Но если от души идет человек, а не по указке сверху, тогда хорошо.

– Галина замуж вышла, - продолжал Иван Егорович.
– У меня уже внучка есть, пять лет. Муж Галины - вдовец, в КГБ служит, хороший мужик. Я люблю очень внучку Олечку, но хочу еще внука.

Иван Егорович деликатно не стал подчеркивать родного, чтобы не обидеть этим Зарубина.

– Виктор на последнем свидании сказал, что все документы уже в суд переданы на условно-досрочное освобождение.

– А с личным как? Ты еще не старый мужик, Иван Егорович, - Зарубин лукаво улыбнулся.
– Приглядел себе хозяйку? Одному в твоей директорской квартире и спать страшно.

Иван Егорович тоже улыбнулся.

– Лев Борисович, в духов я не верю. Сплю, не боюсь. А так, - Иван Егорович замялся, - да есть у меня, встречаюсь. Первая и, как оказалось, последняя любовь, еще с детства, Нина Никаноровна зовут... Встречаемся...

Иван Егорович как мальчишка смутился от признания, даже покраснел.

– Любовь с детства?
– Зарубин посмотрел в глаза Ивана Егоровича.
– А почему не Нина -мать детей твоих, если любовь у вас с детства? Развелась она или вдова?

– Вдова. И детей у нее тоже двое, взрослые. Сын в армии остался служить. Второй в институт поступает. А почему не Нина - мать детей моих, Лев Борисович? Сам не знаю. Так жизнь наша сложилась, наверное.

Иван Егорович снова достал пачку сигарет.

– Жизнь, говоришь, так сложилась. А разве не мы сами свою жизнь строим? Выходит, живем, куда вынесет? Как сложится? Вот, наверное, это ошибка наша у всех главная, - Зарубин посмотрел на часы.
– Ого, заболтались мы. Иван Егорович, я на две минуты опоздал, шкуру сдерут, их у меня много, шкур. Одну сдерут, другая вырастает, и я опять в шкуре.

Он за руку попрощался с Захаровым, дружески похлопал по плечу.

– Не сутулься, Иван Егорович, ты жених. Новая жизнь у тебя начинается. Успехов тебе!

Зарубин ушел быстрым шагом. Моложавый, подвижный как юла. Иван Егорович смотрел в спину уходящему директору стройкомбината.

"У меня новая жизнь начинается? А может, у всех нас новая жизнь начинается? Пусть и с опозданием, как у меня на тридцать лет, но новая. Настоящая..."