— Сам не знаю. Повезло.

— Думаешь, я так легко к себе допускаю?

— Ничего я не думаю. У меня сердце чуть из груди не выскочило.

— Почему, хотелось бы знать?

— Так боялся.

— И чего же ты боялся? — Лора приникла губами к его груди и, медленно сползая книзу, осыпала легкими, почти некасаемыми поцелуями. — Чего же это он так боялся, трусишка?

— Всего.

— Всего он боялся, всего…

— Что не получится от волнения.

— И теперь боишься?

— Теперь не боюсь, — почувствовав, как сжалась ее рука, он задохнулся от блаженной истомы и нежности. Острые ноготки причиняли легкую боль.

— Попался?

— Ага, еще с того раза.

— То-то же. Смотри у меня, — потянув его на себя, она откинулась с тихим стоном и, разметав волосы по подушке, опустила веки.

Любовный лепет, когда слова значат так мало, не вмещая и крохотной доли всего того, что так и рвется наружу, смешался в торопливых объятиях, обретших вскоре выверенный и осмысленный ритм.

— Говори… Говори, — понукала она, отстукивая зубками. — Со мной нужно говорить… Ненавижу молчание.

— Моя прекрасная, — шептал он, не слыша себя и проникаясь дрожью ее направляющих пальцев.

В постели Лора называла все своими именами, но звучало это как-то по-особенному, обновленно и чисто, словно впервые было названо на еще безгрешной Земле.

— Какой ты сильный, Сандро, — опустошенно выдохнула она, прижимаясь всем телом. — Ты это нарочно?

— Нарочно, что?

— Тебе нравится, как я визжу, змей.

— Ужасно. Я прямо балдею.

— Балдей, балдей… У тебя было много женщин?

— До тебя — ни одной.

— Милый лжец! Врет и не краснеет.

— Каков вопрос, таков ответ.

— Ну скажи, сколько? Десять, двадцать, может, все сто? Неужели сто, Саня? — она сама не понимала, зачем затевает этот дурацкий разговор, уместный разве что наутро после выпускного бала. — Признавайся мерзавец! — колотила кулачками в его волосатую грудь и не могла сдержаться.

— А у тебя? — он расслабленно потянулся. — У тебя сколько?

— Что?! — она взметнулась и нависла над ним, тесно сдвинув колени. — Ну и нахал! Разве можно спрашивать женщину о подобных вещах?

— Не хочешь — не отвечай.

— А ты?

— Что я?

— Хочешь?

— Не хочу, потому что люблю тебя, дура. Люблю!.. А все остальное не имеет значения.

— Ия люблю тебя, мой сладенький. Очень люблю. Все глаза выплакала. Как ты меня чудесно назвал: «Дура»! Дура и есть.

— Нет причины горевать, любимая. Радоваться надо.

— Чему радоваться?.. У нас осталось только два дня.

— Два дня, две ночи и еще тысяча дней и ночей.

— Не знаю, Саня, не знаю… Все так сложно, запутано.

— Не вижу особых сложностей, — неожиданно для себя выпалил он. — Оставайся у меня!

— То есть как? — Она была явно ошеломлена. Ее левый, косящий в бурные мгновения глазик немедленно расширился и соскользнул с оси.

— Как ты прекрасна! — он бережно поцеловал это дивное ведьмино око. — Очень даже просто: оставайся, и все.

— Странное предложение, — ее опаленное скрытым пламенем лицо стало совершенно неузнаваемым. — Ты в своем уме?

— Решай сама, Лора. Лично я совершенно свободен.

— Но не я!

— Тебя пугает развод? По собственному опыту смею заверить: ничего страшного.

— Сам не знаешь, что говоришь.

— Боишься сменить дворец на хижину?

— Дурачок ты, Сандро, — она отвернулась, скрывая слезы. — Никакой дворец не стоит хорошей постели, поверь мне… Плевать я хотела на любые хоромы, но и насчет своего дивана не обольщайся. Ты не самый лучший в мире любовник, хотя ни с кем мне не было так хорошо, как с тобой… Не обижайся, миленький.

— Что ты хочешь этим сказать? — он почувствовал себя уязвленным.

— Никаких задних мыслей. Позволь, я встану.

В круглом зеркальце у изголовья, которое Саня использовал для бритья, отражались ее руки и грудь. Застегнув лифчик спереди, она перевернула его и легким эластичным движением упрятала свои нежные бледно-розовые звездочки в ажурные чашки.