— Припоминаю, Железкин, — крякнул он. — Тут я промах допустил, что называется, не на уровне оказался.

Мочалов посмотрел на Железкина и ободряюще улыбнулся.

— Ладно, товарищ сержант, буду ходатайствовать перед командиром части о предоставлении вам отпуска. Поможем. Но помните, — майор строго сдвинул брови, — вы у меня в самом большом долгу. Разгильдяя в эскадрилье не потерплю… Можете заниматься своими делами.

Он повернулся, намереваясь идти, но в эту минуту что-то произошло с сержантом. Выражение безразличия пропало на его лице, в узких глазах не было уже сонливости, в них промелькнуло волнение. Железкин порывисто двинулся за майором.

— Товарищ командир, разрешите еще обратиться.

Мочалов замедлил шаг.

— Ну, слушаю…

А Железкин, как борец перед выходом на ковер, приложил к груди свои большие кулаки, в одном из которых все еще белел уголок конверта.

— Товарищ майор, даю честное слово, больше не услышите про меня худого, — он остановился, глотая воздух. Казарма с ее высоким сводчатым потолком вдруг показалась ему маленькой, тесной. Железкин махнул рукой и, не договорив, убежал.

В эскадрилье подводились итоги боевой учебы. В маленькой комнате было тесно. Все три стола сплошь завалены документацией. Адъютант эскадрильи Нефедов копался в ворохе свернутых трубочками полетных листов и графиков учета.

Офицер Нефедов влюблен в свое дело, «прирожденный адъютант», как именуют его летчики. Если он занялся составлением отчетности, узкое с мягким раздвоенным подбородком его лицо загорается вдохновением. Глаза упрямо смотрят в таблицы, диаграммы, схемы, словно отвергнув весь окружающий мир. Под его руководством писарь Сеничкин чертит и заполняет общий график учета летной подготовки. Белый лист ватмана разделен на множество квадратиков. В каждом из них ставится оценка летчику за выполненный полет. Но как ставится! Можно просто написать в квадратике черной тушью: «Упражнение № 4, оценка «хорошо», и всякому будет ясно, как слетал летчик. Но будет ли это красиво? Ой, нет! И лейтенант Нефедов изобрел целую систему условных обозначений, превращающих график учета чуть ли не в художественное полотно. Полет на стрельбу изображается в виде маленького силуэта самолета, от которого тянутся трассы снарядов. Если летчик отстрелялся по конусу на «отлично», силуэт самолета делается красным, на «хорошо» — голубым, а если «посредственно», то Сеничкин заштриховывает его черной тушью, при этом вид у лейтенанта и у писаря всегда бывает удрученный… Учебный полет в сложных метеорологических условиях показывается в графике тоже картинкой: к силуэту истребителя чертежное перо прибавляет несколько кудрявых завитушек облака…

Нефедов гордится своей системой. Затаив дыхание, он смотрит, осторожно ли Сеничкин заполняет квадратики.

— Туши надо поменьше в рейсфедер брать, — советует адъютант ворчливо.

Но Сеничкин, такой же ревностный составитель отчетности, не может оставить безответным это, на его взгляд, совершенно незаслуженное замечание.

— Уже овладел рейсфедером, товарищ лейтенант, — произносит он, на мгновение отрывая глаза от листа и любуясь сделанным. — Как-никак сто двадцатый график рисую. За это время и медведь научился бы тушью пользоваться.

— А вы чуть-чуть на него и похожи, — шутит Нефедов, искоса оглядывая широкую спину писаря.

Открывается дверь, и в комнату входит старший лейтенант Цыганков. Секретарь партийного бюро в хорошем настроении, из-под нависшего над бровями черного козырька фуражки глаза мечут озорные искры.

— Трудитесь, товарищи?

— В поте лица, товарищ старший лейтенант, — солидно покашливает Нефедов, — завтра подведение итогов, график должен быть готов к утру.

Цыганков подходит ближе, снимает фуражку и стряхивает с нее капли растаявшего снега.

— Заходил в соседние эскадрильи и сравнивал их результаты с нашими. По стрельбе и высотным полетам у нас вроде лучше.

На лице адъютанта появляется радостная улыбка.

— Увидите, командир части определит нам по летной подготовке первое место.

— По летной возможно, — соглашается Цыганков, — но как бы я хотел, чтобы она во всем была первой.

— А разве нет? — округляет глаза адъютант.

— Ой, Нефедов, нет, — покачивает головой секретарь партийного бюро. — Сделано немало, кто об этом спорит. Но сколько недоделок! Бьемся, бьемся, а уставный порядок до конца навести не можем.

— Что вы имеете в виду? — удивляется лейтенант.

— Дисциплину прежде всего, основу основ.

— У нас по учету только одно нарушение, механика Железкина.

— Случай с незакрученной пробкой бензобака?

— Да.

Цыганков подходит к окну, задумчиво смотрит на припорошенный снегом аэродром.

— Знаете, Нефедов, — говорит он, — а ведь этого единственного нарушения могло и не быть. У Железкина тяжело заболела мать. Парень ходил сам не свой. А если бы мы с ним раньше поговорили, вызвали на откровенность, помогли, неприятного происшествия, уверяю вас, не случилось бы. Не хватило именно того, что именуется индивидуальной работой. Это упущение парторганизации.

— Железкин беспартийный, — заметил Нефедов.

Цыганков порывисто обернулся.

— Беспартийный, говорите? А разве наша парторганизация не должна заниматься беспартийными? — Он помолчал. — У меня к вам поручение, товарищ Нефедов, от партбюро. Сержанту Железкину не хватает образования, он с трудом осваивает материалы политических занятий. Возьмите его под наблюдение.