Мочалов вызвал Цыганкова. Секретарь партбюро только что вернулся из учебного полета и едва успел отстегнуть парашютные лямки. На ходу заправляя выбившийся шелковый подшлемник, Цыганков поспешил к командиру. По пути он узнал о случившемся.

— Недоработали, товарищ майор, — с горечью развел он руками. — Сигналы были, а мы Железкиным по-настоящему не занялись.

— Капитан Ефимков предлагает немедленно отправить сержанта на гауптвахту, — с расстановкой произнес Мочалов. — А вы что мне подскажете, если я обращусь к вам, как к секретарю партийной организации, за советом?

Прищуренные глаза Цыганкова внимательно смотрели на комэска.

— Думаю, торопиться не стоит, товарищ майор. Нужно как следует разобраться.

— Значит, мы сошлись в мнениях, — согласился Мочалов. — Давайте, не откладывая, займемся этим.

Вечером Мочалов, Ефимков и Цыганков поднялись по цементным ступеням лестницы на второй этаж казармы. Было время массовой работы. Сержанты наводили порядок в тумбочках, читали книги, писали письма, играли в шахматы. Сержант Еременко топил печку. Дневальный подал команду «смирно», и на мгновение все замерло. Но когда пронеслось «вольно», веселый говор возобновился и сержанты принялись за прерванные дела. Мочалов осмотрел заправку коек, проверил порядок в нескольких тумбочках и потом подошел к Железкину.

Авиационный механик сержант Железкин, рыжеволосый юноша крупного телосложения с широким, будто заспанным лицом, сонливым выражением узких глаз сидел в углу, держа в руках самодельный треугольный конверт. При появлении Мочалова он встал.

— Вы давно в армии, Железкин? — спросил майор.

— Третий год. — Простуженно покашлял механик.

— И как служите?

— Неважно, товарищ майор. На сегодняшний день имею трое суток ареста и четыре внеочередных наряда.

— Да, итог неутешительный.

Командир пристально разглядывал механика холодными строгими глазами. Тот стоял навытяжку, но мешковато, руки с огромными ладонями были чуть согнуты в локтях. В одной он зажал треугольник письма.

— Когда отвечают командиру, так не стоят, — строго заметил Мочалов.

Железкин выпрямился, прижал руки к бедрам, вскинул голову. «Вот и начался новый разнос», — подумал он уныло. Строгие глаза майора не предвещали ничего хорошего.

— Чем вы объясните сегодняшний свой проступок? — заговорил Мочалов. — Вы отдаете себе отчет, сержант, что могло произойти, если бы своевременно не обнаружили вашей ошибки? Вы поставили летчика в опасное положение, вы механик, отвечающий за исправность машины и жизнь того, кто на ней летает!

Железкин молчал.

«Как я его сухо, казенно спрашиваю», — вдруг подумал Мочалов.

— Да что тут философствовать, товарищ командир, — нетерпеливо вмешался Ефимков, — дать ему гауптвахты, скорее поймет.

Мочалов остановил капитана недовольным взглядом.

Железкин молчал, его крупные в ссадинах пальцы нервно комкали зажатый в кулаке конверт.

— От батьки, наверно, письмо? — вне всякой связи со всем предшествующим вдруг спросил командир эскадрильи. Этот вопрос, столь неожиданный и простой, застал сержанта врасплох. На лице Железкина промелькнуло какое-то смешанное выражение растерянности и удивления.

— Батьки у меня нет, — с той же хрипотцой в голосе ответил он. — Моего батьку в коллективизацию кулаки убили, он парттысячником был. От матери это.

— Что же она пишет? Наверное, наказывает хорошо служить?

— Нет, товарищ майор, — вздохнул сержант, — о помощи просит. Желудочная болезнь у матери, нужно ей операцию делать, а родных никого. Просит приехать, отвезти ее в город, в хорошую клинику.

— Вот что, — сочувственно промолвил Мочалов, — а родина ваша отсюда далеко?

— Два дня езды.

— А чего же не попросили отпуск?

Железкин широко раскрыл глаза и, казалось, был готов всплеснуть руками.

— Да что вы, товарищ майор! Кто его мне даст, я самым недисциплинированным числюсь в эскадрилье. Как же я буду просить?

— А говорили кому-нибудь об этом?

— Никому.

Майор помолчал.

— Когда вы получили письмо? — вступил в разговор Цыганков.

— Позавчера. Только оно не первое. Первое еще вначале месяца пришло. — Железкин опустил глаза и, видимо, решившись до конца быть откровенным, договорил: — Вот и с пробкой бензобака из-за этого получилось. Целый день ходил сам не свой. Так и стоит она у меня перед глазами, старушка мать. Одна у меня!

Ефимков, близко к сердцу принимавший чужие беды, не вытерпел.

— Эх, Железкин, Железкин! — воскликнул он. — Если пятнадцать дней назад письмо получил, надо было ко мне прийти, решили бы это дело.

— Думал, вы откажете, товарищ капитан, — робко возразил Железкин. — А потом, помните, на старте я у вас просил разрешения обратиться по личному вопросу, вы были заняты и сказали, чтобы приходил дня через два?..

Кузьма Ефимков при этих словах смущенно потер переносицу.