Гафуров откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и самодовольно ухмыльнулся:

— Гражданин Поляков, а вам не кажется странным, что вопросы в этом кабинете задаете вы, а не я? Ведь обвиняемый-то — вы! Или вам на минуту показалось, что вы вернулись в свое славное прошлое? Вероятно, у вас на счету много «подвигов»? Показательные процессы, суды над фарцовщиками и «изменниками Родины», слежка за неблагонадежными писателями и поэтами… Н-да, много дел вы натворили. Но, слава богу, на дворе двадцать первый век и торжество демократии. И даже такие люди, как вы, имеют право на защиту и справедливый суд.

Гафуров перевел дух, глотнул кофе из стоявшей на столе чашки и продолжил:

— Кстати, гражданин Поляков, это не полный перечень обвинений. Вам также инкриминируется организация покушения на советника мэра Москвы Наталью Ивановну Коржикову. В марте девяносто восьмого. Мы предполагаем, что убийство Голикова и покушение на Коржикову связаны между собой. То есть что и первое, и второе организованы вами. Что вы об этом скажете?

Поляков слушал следователя молча, не перебивая, лишь изредка бросая на него гневные взгляды. А когда наконец тот закончил свою обличительную тираду, ответил:

— Вы правы насчет торжества демократии. И именно потому, что вы правы, я больше не скажу ни слова. До тех пор, пока на допросе не будет присутствовать адвокат.

Гафуров развел руками:

— Дело хозяйское! Только ведь вам это не поможет. Уж слишком серьезные у нас улики.

— Будущее покажет, — мрачно ответил Поляков.

Гафуров кивнул:

— Вот это точно.

Он снял трубку телефона и произнес:

— Уведите задержанного. — Затем положил трубку на рычаг и сказал уже Полякову: — Только не думайте, что вам все сойдет с рук. Я взялся за вас серьезно и не успокоюсь, пока не отправлю вас на кичу. До встречи!

После того как Полякова увели, Гафуров залпом допил кофе, затем пододвинул к себе телефон, пощелкал пальцами по кнопкам и, выждав, пока на том конце снимут трубку, сказал:

— Как мы и ожидали, свою вину он не признал… Что?.. Думаю, нет… Нет, нам не стоит беспокоиться. В конце концов он выложит нам все. И даже больше… Нет, у меня нет на этот счет никаких сомнений. Я умею работать с подобными типами… Да… Хорошо. Я возьму это на заметку.

Гафуров положил трубку на рычаг. Затем задумчиво проговорил:

— Ту-урецкий, значит… Ну что ж, если кто-то хочет получить приключения на свою задницу, он их обычно получает. Таков неумолимый закон жизни.

Гафуров улыбнулся, потом откинулся на спинку стула и сладко потянулся, щелкнув суставами.

Погода испортилась с вечера. Внезапно подул холодный ветер. Небо стало совсем черным, и сквозь тяжелые тучи не проглядывала ни одна звезда. Воздух начал сгущаться и влажнеть. Однако вечером Константин Дмитриевич Меркулов чувствовал себя все еще довольно сносно. Мучения начались, когда он лег спать, и достигли своего апогея часам к четырем утра.

Беда была в том, что у Константина Дмитриевича Меркулова ныли суставы. Ныли всю ночь, то и дело вырывая его из сна и заставляя беспокойно ворочаться в постели.

Стоит ли удивляться, что на работу Меркулов пришел измученный, невыспавшийся и злой. К тому же побаливала голова, и усмирить эту тянущую боль не могли привычные ни цитрамон с аспирином, ни анальгин.

Турецкий сидел перед ним на стуле, закинув ногу на ногу. Уж у него-то со здоровьем все было в порядке. Физиономия хотя и озабоченная, но в целом довольная. Вид цветущий. Глаза блестящие. На губах — ироничная усмешка. «Посмейся, посмейся, — сердито подумал Меркулов. — Доживешь до моих лет, вот тогда и посмотрим, как ты будешь смеяться».

Меркулов отошел от окна, сел на стул и спросил, окинув Турецкого недовольным взглядом:

— Я не понимаю, Саня, что тебе не нравится? Что ты пытаешься доказать?

— Пытаюсь доказать? — Турецкий едва заметно усмехнулся и покачал головой. — Нет, Константин Дмитриевич, погоди, я еще не начал ничего доказывать. А начну я лишь в том случае, если ты мне скажешь, что у тебя есть время, чтобы внимательно меня выслушать.

Меркулов устало откинулся на спинку стула.

— Ну хорошо, — пробасил он. — Время у меня есть. Только говори по существу. И поменьше эмоций. Слишком уж ты эмоциональный стал в последнее время. Не знаю, к чему бы это?

Турецкий пожал плечами:

— Старею, наверно.

— Наверно, — кивнул Меркулов. Лицо его разгладилось. Он посмотрел на «важняка» и мягко спросил: — Кофе хочешь?

Турецкого обрадовала перемена в лице начальника, и он улыбнулся:

— Не откажусь.

Меркулов нажал на кнопку коммутатора:

— Марина, принеси нам, пожалуйста, чашку черного кофе и чашку крепкого чаю с лимоном.

— Хорошо, Константин Дмитриевич, — проворковала из динамика секретарша.

Меркулов отпустил кнопку, снова откинулся на спинку стула и сказал: