— Что я имел в виду? — Турецкий задумчиво потеребил пальцами плохо выбритый подбородок. — Ничего особенного. Просто я подумал, вдруг вам кто-нибудь позвонил и попросил это сделать? Всякое ведь бывает в жизни. Допустим, идея у вас созрела давно, но не было… как бы это сказать… толчка извне. Знаете, как у художников и поэтов? Замысел они вынашивают годами, а потом р-раз — сели и написали гениальную вещь.

— Какой еще толчок? — скрипуче и подозрительно вопросил Юркин. — На что это вы намекаете? Не было никакого толчка! Я просто выполнил свой депутатский долг, вот и все. И нечего разводить здесь инсинуации!

Турецкий вздохнул.

— Хорошо, — сказал он, — я понял. Значит, запрос вы написали просто по вдохновению. Решили — и написали. Так?

Юркин кивнул:

— Так. Если называть «вдохновением» долг перед своим народом.

— Но почему вдруг вы решили выполнить свой долг именно таким образом?

— Как это почему?! — вновь взвился депутат. — Неужели такие вещи нуждаются в объяснении? Депутат — это выразитель чаяний народа. Когда одни жируют и воруют, а другие прозябают в нищете — разве это справедливо? — Юркин яростно усмехнулся и покачал головой: — Нет! Люди вправе знать, куда и на что тратятся богатства их земли. А значит, и их собственные богатства. — Он подозрительно прищурился на Турецкого: — А сами-то вы что, с этим не согласны, так я понимаю?

— Ну почему же, — пожал плечами Александр Борисович. — В принципе, вы абсолютно верно рассуждаете. Вот только…

— Что?

И тут в лице Турецкого произошла разительная перемена. Оно слегка вытянулось, осунулось и стало сухим и строгим, как у школьного учителя. Его серые глаза сверкнули холодным блеском. Турецкий прищурился, резко подался вперед и сказал голосом веским и ледяным, как у прокурора, обличающего преступника:

— А то, уважаемый Олег Иванович, что ни черта у вас не сходится. Ясно вам? Не схо-дит-ся.

— То есть как это не… — испугался Юркин. — Позвольте!.. Вы что же, в чем-то меня подозреваете?

— Я подозреваю вас в том, что вы говорите ложь! — резко сказал Турецкий. — Между прочим, за дачу ложных показаний у нас в стране предусмотрена уголовная ответственность.

— Ка… какая ответственность? — побледнев, проговорил Юркин.

— Уголовная! — грозно прорычал Турецкий. — И если будете юлить, я сделаю все, чтобы испортить вам жизнь.

— Мне? Жизнь? — Испуг у депутата прошел, и теперь глаза его загорелись яростью, обидой и негодованием. — Перестаньте! — обиженно проговорил он. — Слышите, перестаньте разговаривать со мной таким тоном! Я вам не мальчишка какой-нибудь! Я — народный депутат! И пусть борзописцы обвиняют меня в чем хотят! Пусть пишут в своих гнусных статейках, что я действовал «по заказу»! Да если и так — ну и что с того? Какое, собственно, им до этого дело? А если заказ совпадает с моим личным мнением, а? А если я нашел истинных единомышленников? — Юркин говорил все яростнее и горячее, явно потеряв осторожность. Он почти кричал. — Неужели господа борзописцы думают, что нас, честных людей, мало? Что мы не найдем помощи, если захотим? Или что другие честные люди, радеющие за благо государства, не могут обратиться к нам за помощью? Могут! И мы им поможем! Поможем, потому что у нас одно общее дело — посадить преступников в тюрьму! И каждый честный гражданин обязан оказать государству помощь, если государство обратится к нему с такой просьбой! И…

Внезапно Юркин осекся и уставился на Турецкого так, словно только что его увидел. Затем он явно сконфузился (видно, увлекшись демагогией, позабыл, что он здесь не один, и слишком уж сильно разоткровенничался) и, слегка порозовев, проговорил:

— Впрочем, вы не должны расценивать эти мои слова в том смысле, что я действовал по чьему-то наущению. Я абсолютно не это имел в виду.

— Я понимаю, понимаю, — кивнул Турецкий. — Вы имели в виду только то, что имели.

— На что это вы намекаете? — нахмурившись, спросил Юркин.

Турецкий усмехнулся:

— Упаси меня Боже на что-либо намекать. Я имею в виду только то, что, выражаясь подобным образом, вы выражали именно то, что выражали, и имели в виду только то, что хотели иметь. Но я не имею в виду выражения, в которых вы это выражали. Вот и все.

Юркин озадаченно посмотрел на Турецкого. Александр Борисович невинно ему улыбнулся и уточнил:

— Значит, вам надоело терпеть беспредел, который творят в стране олигархи, и вы решили прижать их к ногтю. И решение это вы приняли сами, без чьего-либо совета. Я все правильно понял?

Юркин долго молчал. Видимо, насмешливая тирада Турецкого расстроила какую-то микросхему в его мозгу, и случился сбой программы. Затем депутат устало вздохнул и ответил с обидой в голосе:

— Я не говорил, что ни с кем не советовался. Но это уже мое личное дело, с кем мне советоваться. Между прочим, мне очень странно, что следователь из Генпрокуратуры разговаривает со мной подобным тоном. Ведь преступник не я, а он — Боровский. И его приспешник Ласточкин. И сколько веревочке ни виться… исход известен! С этими мерзавцами вы должны разговаривать таким тоном, а не со мной. — Юркин посмотрел на часы, затем перевел взгляд на Турецкого и сказал: — Знаете что, Александр Борисович, я думаю, что наша встреча закончена. Я сказал вам все, что мог сказать. Большего от меня не ждите.

На этом разговор был закончен.

Расставшись с Юркиным, Турецкий был на девяносто процентов уверен, что депутат поет с чужого голоса. Слишком глупым, трусливым и мелким человеком он был, чтобы решиться самостоятельно бросить вызов самым богатым людям России. Но кто именно нашептывал на ухо Юркину нужные слова? С чьего голоса он пел и что именно задумал этот таинственный змей-искуситель, работающий «во благо государства»? Это еще предстояло выяснить.