— Полярная звезда?

— Она самая. Я и понятия не имел, что она так называется: сегодня утром заглянул в словарь. Наверно, раньше где-то встречалась и застряла в памяти. К тому же, в рифму с моей фамилией.

— А правда, рифмуется!

— И вот от этого слова накатило во сне страшное отчаяние, и сон переменился. Теперь я видел, что я стою снаружи своей каюты в маленьком темном коридорчике, в тупичке, и пытаюсь нащупать дверную ручку, чтобы войти. Я почему-то в одной пижаме, и опять очень холодно. В этот момент я проснулся… И вот что совершенно необычно: именно там я и стоял!

— Господи! Как странно…

— Да. А теперь вопрос: Где же я был? Я перепугался, придя в себя — ничего удивительного. Потому что у меня ведь действительно было совершенно определенное ощущение, что я действительно где-то находился. Где-то, где очень холодно. Не могу точно выразить. А если меня видели?

— Довольно неловкая ситуация, — сказала мисс Дин.

— Неловкая! Мягко сказано. Совершенно диковинная. Никогда раньше со мной такого не случалось. Вот такие происшествия и напоминают нам — а ведь нам полезно напомнить, как вы думаете? — и Аркуларис издал нервный смешок, — как мало мы знаем о работе нашего собственного мозга или души. Что мы знаем об этом, в конце концов?

— Ничего–ничего–ничего–ничего, — медленно произнесла мисс Дин.

— Абсолютно ничего.

Их голоса оборвались, и они опять сидели в молчании и опять смотрели друг на друга с нежностью и сочувствием, будто обмениваясь чем-то невысказанным и, возможно, невыразимым. Время остановилось. Орбита — так казалось Аркуларису — снова стала чистой, стала абсолютной… И опять он пустился в раздумья, кого же мисс Дин, Кларисса Дин, могла ему напоминать. Давнее и далекое. Как те снимки островов и гор. Веснушчатая девчонка в больнице была как бы каменной ступенькой, знаком или, если вспомнить алгебру, знаком равенства. Но чему же они обе были «равны»? Сперва на ум пришли камешки и розовый сад тети Джулии — на закате. Это было нелепо: не могли же эти девушки просто напоминать ему о детстве! А почему не могли?

Судовой оркестр на овальном балконе среди увядших пальм играл финал Cavalleria Rusticana, играл плохо.

— Боже милостивый, — сказала Аркуларис, — избавлюсь ли я когда-нибудь от этой надоедливой сентиментальной мелодии? Последние звуки, которые я слышал в Америке, и как бы я хотел слышать их тогда в последний раз.

— Разве вам не нравится?

— Как музыка? Нет! Она слишком волнует, вернее, расстраивает.

— Что вы определенно имеете в виду?

— Определенно? Да ничего определенного. Когда я слышал ее в больнице — когда же это было? — мне захотелось плакать. Три старых итальянца дудели ее под дождем. Я, наверно, как и многие другие, боюсь собственных чувств.

— Они так опасны?

— Ох, молодая — шутите надо мной?

Стюарды скатали ковры, и пассажиры начали танцевать. Мисс Дин приняла приглашение молодого офицера, и Аркуларис с завистью следил за ними. Странный получился обмен последними репликами, очень странный, да и всё тут странно. Разве возможно, чтобы они влюбились друг в друга? Неужели всё вело к этому — все недомолвки и воспоминания? Он читал о таком. Но чтобы в его возрасте? И с девушкой двадцати двух лет? Смех один.

Довольно взглянув на своего старого друга Поляриса из открытой двери подветренной стороны, он лег в постель.

Ритм судовых двигателей был просто неотвязен. От него не было никакого отдыха, он преследовал, как небесный пёс, он уносился в космос через Млечный Путь, возвращался обратно через Бетельгейзе и Полярную звезду и весь блистал морозом. Аркуларис ощущал себя рождественской елкой с сосульками на пальцах рук и ног. Он звенел и вспыхивал в вакууме, кричал, чтобы вызвать эхо пустоты, пронесся вокруг буя на границе Непознанного и, сверкая, выполнил разворот к дому. Как он оказался босым? Снежинки и блёстки проносились мимо. В следующий раз, черт возьми, он залетит еще дальше. Вот это будет весело! Вперед к нехоженым просторам! — как выразился кто-то. Наверно, какой-то отважный доморощенный землепроходец, профессоришка средних лет с зонтиком: такие вот пылают доблестью! Только дайте нам время, подумал Аркуларис, дайте нам время, и мы возвратимся с ночным инеем Аб–солёта. A, может, Аб–салюта? Только бы не эта неотвязная пульсация, только бы не повторение звука, мучительного как боль, круги и повторение света — ощущение, будто всё свертывается внутрь к центру страдания…

Вдруг стало темно, и он заблудился. Он шел на ощупь, касаясь ногтями скользкого дерева, пытаясь найти выключатель. Пульсация, конечно, была пульсацией судна. Но он уже был дома, почти дома. Обогнуть еще один угол, открыть дверь, и он будет там. Целый и невредимый, в надежном отчем доме.

Тут он проснулся: в коридоре к обеденному салону. И его охватил такой жуткий ужас, какого он никогда не испытывал прежде. Казалось, сердце вот–вот остановится. Он стоял спиной к обеденному салону: наверно, только что вышел из него. И был в пижаме.

Коридор был сумрачен: на ночь оставляли всего две дежурные лампочки, и, слава Богу! — пуст. Ни души, ни звука. До каюты, наверно, ярдов пятьдесят. Если повезет, можно дойти незамеченным. Дрожащей рукой он ухватился за поручень вдоль стены, коричневую замасленную планку, и стал медленно продвигаться вперед. Он чувствовал слабость и головокружение, мысли отказывались сосредоточиться. Смутно вспомнилась мисс Дин, Кларисса, и веснушчатая девочка, будто они были одним и тем же человеком. Только теперь он не лежал в больнице, а путешествовал на судне. Ну, конечно! Какой вздор. Большой Круг. Вот мы и пришли, старина… за угол — так держать!.. крепко держать зонтик…