— Мы здесь, потому что мы здесь, потому что мы здесь, — сказал Гарри.

— Потому что мы здесь, — добавил Аркуларис от себя.

Он вздремнул в машине, а Гарри — ну где еще сыщешь такого друга? — занялся всеми делами.

Он ушел и вернулся с билетами и паспортами, багажными квитанциями и носильщиками. Наконец, он извлек Аркулариса из-под тряпок и провел вверх на палубу по крутым сходням, а потом — по запутанным переходам в небольшую холодную каюту с одним иллюминатором, как глаз циклопа.

— Ну, вот и прибыли, — сказал он. — Мне пора сходить. Слышал гудок?

— Нет.

— Ты всё время дремлешь: ревело, что пора провожающим покинуть судно. Бывай, дружище, следи за собой! Привези мне веточку эдельвейса. И пришли открытку из Абсолюта.

— Бесконечного или конечного?

— Бесконечного, разумеется. Только с подписью. А сейчас укладывайся лучше, в постельку и поспи. Всех благ! Аркуларис крепко пожал ему руку, и снова ему захотелось плакать. Какая глупость! Неужели он впал в детство?

— До свидания! — сказал он.

Он сел на плетеный стульчик, так и не сняв пальто, закрыл глаза и прислушался к гулу воздуха в вентиляторе. По коридору быстро ходили взад–вперед. Стульчик был неудобным, снова стала досаждать боль, поэтому он, не снимая пальто, перелег на узкую койку и заснул. Когда он проснулся, было темно, а иллюминатор приоткрыт. Он нашарил пальцами выключатель и зажег свет. Потом вызвал звонком стюарда.

— Закройте, пожалуйста, иллюминатор, — попросил он. — Здесь холодно.

За обеденным столом напротив него оказалась милая девушка. Кого-то она напоминала. Ну, конечно, ту сестричку из больницы, с веснушками. У нее были красивые волосы: не рыжие, не золотые, и не подстрижены, а уложены с такой очаровательной небрежностью, которая напомнила ему ангела Мелоццо–да–Форли. Лицо у нее было в веснушках, а рот насмешливо соблазнял. Кажется, она путешествовала одна.

Нахмурившись, он глянул в меню и заказал густой суп.

— Никаких закусок? — спросил официант.

— Лучше не надо, — ответил Аркуларис. — Они меня убьют.

Официант позволил себе улыбнуться и положил картонку с меню на стол у графина с водой. Когда он отходил, подняв брови, девушка проследила за ним взглядом и улыбнулась.

— Кажется, вы его шокировали, — сказала она.

— Быть не может, — ответил Аркуларис. — Официанты — мертвые души, а иначе как можно оставаться официантом? Они думают, что уже видели и знают всё на свете. Они страдают от дежа–вю. Лично я их не виню.

— У них, должно быть, ужасная жизнь.

— Потому что они мертвы и согласились с этим.

— Вы так думаете?

— Уверен. Я и сам в душе порядочный полутруп, так что симптомы мне известны.

— Не могу понять, что вы имеете в виду?

— Ничего таинственного! Я прямо из больницы после операции. Меня считали конченным. Полгода я и сам считал себя мертвецом. Если вам когда-то случалось серьезно болеть, вы сами знаете это ощущение — послесмертное, если можно так выразиться: снисходительная циничная терпимость ко всему и вся. Что осталось на свете такого, чего вы еще не видели, не делали или не поняли? Ничего.

Аркуларис развел руками и улыбнулся.

— Хотела бы вас понять, — ответила девушка, — только я никогда в жизни не болела.

— Ни разу?

— Ни разу.

— Хвала Господу!

Поток невыраженного и невыразимого сковал его и лишил дара речи. Он не сводил глаз с девушки, пытаясь догадаться, кто она, и потом, осознав, что, наверно, уставился на нее слишком пристально, отвел взгляд, хохотнул, и скатал пальцами комочек хлеба. Через пару секунд он позволил себе снова взглянуть на нее и увидел, что она улыбается.

— Никогда не обращайте внимания на инвалидов, — сказал он, — а то затащат вас в больницу.

Она изучала его, чуть наклонив набок голову, взыскательно, но по–дружески.

— Вы совсем не выглядите инвалидом, — сказала она.

Аркуларис подумал, что она очаровательна. Боль отступила, неприятное гудение прекратилось, вернее, он сам от него отстранился, и оно стало, как ему и положено быть, лишь шумом двигателей, и Аркуларис подумал, что путешествие действительно обещает быть восхитительным. Пастор справа от него передал солонку.