Не обладая слишком уж подробной информацией о Турецком, Сиротин все же имел о нем весьма общее представление и по манере ставить вопросы понял, что разговор может быть нелегким. И мысленно чертыхнулся по поводу директорской подставки. Но из двусмысленного положения следовало как-то выходить, то есть брать на себя определенные решения и так далее. Обстановка же в директорском кабинете не располагала. Он предложил перейти к себе в кабинет, где, как он выразился не без подтекста, можно говорить обо всем и без утайки. На что Турецкий понимающе усмехнулся и, разумеется, согласился.

Алина, повиливая аппетитными окорочками – в кои-то веки в кадрах появился более-менее мужчина ничего, – поставила две чашечки душистого кофе, сахарницу, вазочку с иностранным печеньем и выразительно посмотрела на Сиротина. Турецкий с огромным трудом попытался сдержать улыбку, настолько ясен был их молчаливый диалог. А когда инспекторша по кадрам, повинуясь жесту ладони Сиротина, медленно удалилась, оглянувшись возле двери, Александр просто опустил голову на раскрытую ладонь и уперся глазами в стол. Но, почувствовав настойчивый взгляд хозяина кабинета, поднял улыбающиеся глаза, показал Сиротину большой палец и, наклонившись к нему, негромко сказал:

– Если у вас была возможность выбора, то я его полностью одобряю. Не знаю, какой из нее работник, но баба, по-моему, класс.

И эта откровенно мужская реплика «важняка», как бы не стесняющегося своей сути, сразу настроила бывшего полковника в его пользу.

– Ну так как? – спросил Сиротин, показывая глазами на свой сейф.

– Под такой запах!… – Турецкий поднял чашечку с кофе и понюхал. – Да я вовсе и не допрашивать приехал…

Сиротин тут же достал из сейфа пару хрустальных вместительных рюмок, початую бутылку коньяка и налил по полной, щедро.

– Ну, – сказал, спокойно глядя в глаза Турецкому, – быть добру! – и выпил до дна. – Давайте, а то остынет. Действительно славно заварила… Так, говорите, правильный выбор? – Он хитро прищурился.

– Как для себя! – Турецкий прижал ладонь к груди. – А какие радости-то еще нам остаются в этой жизни?

– Это так… – тяжело вздохнул Сиротин.

Мостик был переброшен. Хоть и лысый уже, но достаточно могучий отставной полковник задумчиво глядел в окно. Турецкий его не торопил с ответом на уже поставленные вопросы, продолжал отхлебывать крепкий кофе и крошить в пальцах печенье, бросая мелкие кусочки в рот. Наконец Сиротин словно очнулся.

– Вот вы спрашиваете, в чем может быть причина? А я совершенно честно говорю вам: не знаю. Общая неустроенность. Ненадежность жизни. Неуверенность в завтрашнем дне. Так думаю.

– Общие слова, Алексей Андреевич, – поморщился, как от кислого, Турецкий. – Вы умный человек и здесь – давно не новичок. Давайте рассуждать откровенно: раз, два, три, – Турецкий стал загибать пальцы, – в течение недели три покойника собственных, один, так сказать, из близких людей и похищение. Итого – пять человек. Как профессионал скажите: это от какой жизненной неустроенности-то? И еще прошу заметить, что вся пятерка так или иначе противостояла неким действиям руководства. Какой я должен, по вашему грамотному мнению, сделать вывод? Не подскажете?

– Если я скажу, что могло быть какое-то чудовищное совпадение, вы же не поверите? – Сиротин испытующе поглядывал на следователя.

– Не-а, не поверю, – мотнул головой Турецкий. – И не ждите.

– Ну что ж, тогда… – словно решился Сиротин, – могу предложить вам такой вариант. Алина!

– Слушаю вас, Алексей Андреевич! – немедленно выросла в дверях инспекторша, будто дежурила у замочной скважины. Что вовсе и не исключено.

«Ай да девка! – даже позавидовал Турецкий. – Станок что надо! В этой, определенно недалекой, головке должна быть кладезь самых неожиданных сведений, бездна информации, так необходимой для прояснения ситуации в этой библиотеке».

– Я попрошу тебя, – строго сказал Сиротин, не обращая внимания на несколько вызывающую позу помощницы, – принести сюда личные дела Калошина, Штерн, Красницкой и… Ляминой.

– Как?! – распахнула в ужасе глаза Алина. – И она… тоже?!

– Ничего пока не известно, но дела положь сюда! – хлопнул он ладонью по столу. – Погоди!

Кинувшаяся было бежать Алина замерла в дверях.

– И дай мне те папки, где собраны протоколы собраний. Все. Я вам советую, Александр Борисович, – повернулся он к Турецкому, – ознакомиться с этими протоколами. Их, к сожалению, много, и труд это нелегкий, тем более что каждый раз говорилось о тысяче проблем. Но так или иначе, главным поднимался вопрос о хранении древних рукописей и всяких других редких книг и документов. С этим у нас порядка никогда не было, как раньше, так и теперь. Думаю, здесь и собака зарыта.

Турецкий понял, что, вероятнее всего, большего он сегодня от кадровика не добьется, однако тот, в свою очередь как бы отстраняясь от неприятного ему разговора, дает наводку: вот, мол, гляди и делай выводы сам, а я тебе ничего не говорил. Но конечно, ему что-то известно. Ведь брал его на работу Зверев. И брал наверняка не врага себе. Или стукача. Брал, значит, был уверен.

А Зверев очень не понравился Турецкому. Начиная с послужного списка и кончая неласковым приемом, демонстрирующим полное равнодушие, если не презрение, к представителю органов прокуратуры. Но это дело легко поправить: можно завтра же вызвать его как свидетеля повесткой, Славка подошлет парочку своих архаровцев, чтоб не трепыхался, а трепыхаться он не преминет, сочиняя для себя какой-нибудь жизненно важный вызов наверх. Ну а после заставить его провести часок на стуле возле кабинета. Всю дурь мигом сдует. Но вот сказать об этом Сиротину, как бы обижаясь на его начальника, или нет, тут надо подумать…