– Ах вот откуда!… А что, Василий Евгеньевич был очень… я бы даже сказал: скрупулезно честным человеком. Если сын в отца?…

– Будем надеяться, – улыбнулся Турецкий. – А скажи-ка мне, что ты знаешь об Ивасютине?

– Ничего. Я имею в виду – компромат. Поинтересуюсь, как говорится, в свете вновь открывшихся обстоятельств. А Греков – что?

– Честный неудачник.

– Да-а-а… – Славка почесал затылок. – Ну и компанию ты себе набрал, однако… Стой, а Лильку-то ты куда девал? Чего я ее сегодня не видел? Хотел было спросить, да забыл.

– А у нее, как объяснил мне вполне доходчиво Константин Дмитриевич, нечто вроде смотрин. Одним словом, по ходатайству известного тебе лица мадам Федотова получила три дня на устройство личных дел. Теперь это называется – по семейным обстоятельствам. Вопросы есть?

– Есть мнение: кажется, мы с тобой недооценили потенциальной мощи одного генерала. А вопросы – какие ж теперь вопросы? Впрочем, если тебя интересует мое мнение обо всей этой истории, то могу предугадать лишь одно: мадам не успокоится на достигнутом. И первой ее сладкой жертвой будет непременно один знакомый мне «важняк». Не в обиду генералу будь сказано. Ну а себя я не льщу надеждой. Еще посмотрю.

– Я знаю, что ты нахал, Грязнов. Но верный друг. И всегда уступишь первый ход товарищу. Уважаю! – И они оба расхохотались…

Первая половина обеда прошла в молчании, поскольку баранья шурпа, которую по великодушному разрешению Турецкого выбрал Грязнов, была не просто хороша, а восхитительна. А жирный молодой барашек, из которого факир-повар сотворил неподражаемый буглама-кебаб, по мнению знатока узбекской кухни Грязнова, скорее всего, еще полчаса назад блеял в подсобке ресторана. В общем, легкий перекусон, как заметил Турецкий, кажется, удался.

За десертом снова вернулись было к вопросу о дальнейшей судьбе следователя Лилии Федотовой – о чем же еще и рассуждать-то сытым мужикам, как не о красивой бабе, – но тема завяла сама собой. Мозги были заняты совсем другими проблемами. И одна из них – кто стукач – показалась даже не самой главной.

– Мы можем на время сузить круг, – сказал Турецкий. – И соорудить для каждого по маленькой «дезе»… И не забудь про информацию об Ивасютине.

– Только после сообщения из Главного управления.

– Не густо, прямо скажем… Впрочем, вчерашний звонок вполне мог оказаться и результатом совещания у Кости. По команде доложили, что Турецкий отобрал нужных следаков и отправился знакомиться с материалами. А какой-нибудь хрен на вахте время от времени информировал: нет, еще сидит – читает. И наконец: вышел. Но связь у них, Славка, куда нашим! Он меня по монитору вел, туда не надо, там «разборка», езжай направо…

– Так это через спутник, – Грязнов пожал плечами. – Тайны-то никакой нет, о подобном я уже слышал. Но вопрос можно поставить иначе: у кого такая система слежения имеется? Ответ знаешь?

– Ну?

– Либо у чекистов, либо у военных. У наших точно нет. Причем не исключаю, что эта система имеется в единственном экземпляре. Иначе бы обязательно просочилось.

– Но вот же и просочилось, как ты заметил!

– Это значит, что на тебя глаз положили всерьез, если решились на такой шаг. При всех твоих недостатках, Саня, – улыбнулся вдруг Грязнов, – у тебя имеется для общественности один очень серьезный плюс: если даешь слово, то держишь его, даже во вред себе самому. Достоинство не модное нынче, но для людей, скажем так, определенной закалки – несомненное. – Слава помолчал и вдруг добавил:– Вроде выгребной ямы: валю туда, чего хочу, а за экологические последствия не беспокоюсь. Вот и они не боятся…

Турецкий расхохотался.

– Ну, Славка, с тобой действительно не соскучишься. Ты, оказывается, еще и философ!

– Можно подумать… – добродушно пробурчал Грязнов. – Но интерес может оказаться и на стыке этих двух ведомств. Подумай, ты в политике посильнее будешь, чем некоторые философствующие менты…

– Гляди, задело! – Турецкий неожиданно для себя оценил Славкину проницательность и подумал, что ведь не зря, наверное, давал по факсу столь странное задание Костя, что-то же за этим должно было стоять. Хотя на все вопросы Турецкого Меркулов отделывался намеками: газеты, мол, читай. А чего теперь читать-то, если и так все ясно: речь на лыжной прогулке шла об украденных уникальных книгах, скрипках и тому подобном. А цифры, записанные на листке из блокнота, могли обозначать либо время, либо сумму, либо, наконец, и то и другое. Или вообще нечто иное, пока не поддающееся расшифровке ввиду отсутствия информации. Но все встало бы на места, если бы удалось идентифицировать голос ночного «доброжелателя».

– Это не Ястребов, во всяком случае… – сказал Турецкий. – Уж его-то голосище отличишь от любого.

– А он, насколько мне представляется, и не умеет вести беседы душеспасительного плана… Ты говоришь, он – этот твой – сожалел о содеянном?

– Назвал убийства бессмысленными и идиотскими.

– Значит, уже не из паханов. Не их словарь. На военного, говоришь, не очень похож?

– Интонации есть, но скорее – самодовольство, чем бахвальство.

– Ага. Сидит, понимаешь, мужик перед супермонитором и ведет посреди ночи беседы на тему, как честному «важняку» не влезть в дерьмо, поскольку некоторые силы имеют на него, этого честнягу, определенные виды. Так примерно?