Мне кажется, что Марш произвел хорошее впечатление на комиссию, потому что он говорил как будто всю правду, чем выносил смертный приговор Белнэпам. Он описал даже недавний вечер, проведенный с этой отчаянной супружеской парой, рассказал, как миссис Белнэп умоляла его дать ложные показания, но он не может, не хочет и не сделает этого.

Во время всего представления я наблюдал за Клаймером. Искаженное болью — других слов не подберешь, чтобы описать выражение его лица. Он ни разу не задал свидетелю ни одного серьезного вопроса. Но, с другой стороны, даже не попытался спасти своего друга. Он просто сидел и слушал, как уничтожают Белнэпов.

Когда заседание кончилось, Нордхофф и другие корреспонденты ежедневных газет побежали на капитолийский телеграф передать отчет в свои газеты.

Предоставленный самому себе, я в течение часа задумчиво изучал сенат и палату представителей. Обе палаты недавно обновлены, старые красные шторы и перепачканные табачной жвачкой ковры заменены изящной серой тканью с проблесками имперской позолоты. Хотя сегодня уже реже жуют табак, плевательниц не меньше, чем было в старое время.

Я попал в сенат, избежав, так сказать, утомительной избирательной процедуры. Увидев толпу лоббистов, спешащих через вращающуюся дверь матового стекла в длинную узкую палату, я из любопытства последовал за ними.

Сначала я не мог понять, что это была за комната — мрачная, причудливой формы. Вдоль одной темной стены стояли вперемежку черные кожаные диваны и черные письменные столы орехового дерева. На противоположной стороне несколько вращающихся дверей вели, как я вскоре понял, в зал заседаний сената.

Когда двери приоткрывались, из зала доносился приглушенный голос, но слов, к счастью, нельзя было разобрать. Сенаторы входили и выходили в гардероб — так называлось помещение, где я находился. Гардероб этот служит не только одним сенаторам. Я увидел, что в нем полно лоббистов, журналистов, а также отдельных простых граждан.

В общем, я был несколько поражен отсутствием формальностей, принимая во внимание ужасающее самомнение американского сенатора. Однако, поставленный перед выбором между гордой сдержанностью, достойной избранника в высшее законодательное собрание величайшей страны, которую когда-либо знал мир, и доступностью для тех, кто хочет вручить ему деньги, народный трибун из практических соображений предпочитает последнее.

Сегодня, конечно, был особенный день. Обычный обмен взаимными услугами уступил место разговорам о белнэповском скандале и его возможных последствиях.

Некий журналист завладел вниманием группы сенаторов, излагая им показания Марша. Поскольку я сам видел и слышал то, что он оказался не в состоянии точно записать (журналистику, а не правосудие следует изображать с завязанными глазами и весами в руках), я подошел к одной из вращающихся дверей, желая бросить взгляд на зал заседаний сената.

Внезапно меня толкнул сзади какой-то сенатор, и я, спотыкаясь, вылетел на возвышение, сидя на котором вице-президент, согласно конституции, председательствует в сенате. Поскольку вице-президент несколько месяцев тому назад скончался, место его по очереди занимают разные выдающиеся сенаторы. Сегодня в председательском кресле сидел крупный мрачный мужчина, который, похоже, читал какой-то роман. Он был так поглощен этим занятием, что даже не поднял глаз в мою сторону, несмотря на шум, которым сопровождалось мое вторжение в политику.

К счастью, у меня нашелся добрый покровитель, и я тут же очутился в объятиях сенатора Роско Конклинга. Тот, кто меня толкнул, сделал это в тот момент, когда Конклинг, кончив говорить, сходил с трибуны; так я очутился в его мощных руках.

Я посмотрел на него вверх; он на меня — вниз. Величественное лицо не сразу расплылось в улыбке.

— Похоже, вы очень спешите, сенаторСкайлер!

— Меня толкнули, сэр. Я споткнулся. Я так благодарен, что вы меня поймали.

— У меня не было выбора. — Теперь нас уже разделяло некоторое расстояние, потому что, оказавшись рядом с высоким человеком, я, как всегда, начал пятиться назад, чтобы дистанция свела к минимуму разницу в росте. Конклинг был великолепен в парчовом жилете и в белых фланелевых брюках (это в феврале!).

— Шумные ребята, эти наши лоббисты.

— Похоже, они чувствуют себя здесь как дома.

— Даже чересчур. — Конклинг мрачно покачал головой, как бы осуждая этим всеобщую коррупцию. — Но теперь, раз вы тоже сенатор, посмотрите на ваш новый дом. — Конклинг взял меня за руку.

— Разве это не запрещено? — колебался я.

— Конечно. Все запрещено. Иначе бы не было удовольствия. — С этими словами он ввел меня в зал заседаний: полукружие кресел, обращенных к возвышению, где сидит председатель. Идущий с потолка дневной свет холодно отражался в серых стенах и портьерах. На галерее прессы я увидел несколько знакомых лиц. Галереи для публики были почти пусты. Те немногие, что пришли поглазеть на демократию в действии, были, похоже, сплошной деревенщиной, которые вели себя так — вполне справедливо, впрочем, — как если бы попали в цирк: они жевали табак, грызли орехи, жареную кукурузу — новоизобретенный деликатес, своей консистенцией и, на мой взгляд, вкусом напоминающий новые ассигнации.