После двух дней пребывания в каптерке судна и интенсивного лечения шкипер приказал перевести меня на постоянное рабочее место - на место одного из гребцов судна. Это, так называемое рабочее место, представляло собой узкую щель вдоль борта судна, которая тянулась от носа до кормы, в которой через определенные и равные промежутки располагались места для двух гребцов, которые работали с одним веслом. Эти два гребца судна располагались в небольшой каморке размером два с половиной метра длиной на полтора метра шириной. Главным достоинством этой каморки оказалось то, что она не имела крыши над головой. Из борта торчала рукоять весла, а под ним и чуть сзади лежал большой чурбак, на котором гребцы в перерывах между работой веслом могли посидеть и отдохнуть. Спать гребцам приходилось, скрючившись и поджав ноги к животу, на полу или сидя на чурбаке, уперевшись спиной в заднюю стенку каморки. Каморки гребцов были отделены друг от друга деревянными перегородками. По одному борту этого судна проходили как бы два яруса расположения гребцов, нижний ярус располагался в трюмном отделении судна, а верхний ярус проходил вдоль борта, но в углублении между верхней палубой и самим бортом. В нижнем ряду гребцы располагались вдоль бортов и цепями приковывались к неподъемным чурбакам, намертво утопленными в нижнюю палубу. Каморки гребцов нижнего яруса с трех сторон имели деревянные стены, и только один свободный проход из трюма, чтобы надзиратель мог наблюдать за гребцами, задавая им темп работы веслом.

Как я впоследствии узнал, что судно, на которое забросила меня судьба, называлось галерой с парусным оснащением и с двумя ярусами гребцов по бортам судна. Такие галеры в этом мире имели специфические названия "биремы", они были чрезвычайно быстроходными суднами и в военных флотах использовался в качестве судна-шпиона или посыльного. Бирема в случае необходимости могла "убежать" от любого противника, как под парусом, так и на веслах. В торговом флоте этот тип галеры применялся в морской и прибрежной торговле, так как она имела довольно-таки объемный трюм. Но чрезвычайно популярными эти галеры были у контрабандистов и пиратов, потому что они идеально подходили для незаметного провоза груза и на них можно было немедленно удрать от любого военного корабля.

Бирема, на борту которой волею случая и магии я оказался, называлась "Весенняя Ласточка".

Пока я находился без сознания и вместе с судовым доктором занимался самолечением в судовой каптерке, экипаж биремы значительно увеличился. Когда меня вывели из каптерки и повели к борту биремы, то я увидел, как множество небритых и грязных лиц находились в этом углублении-щели, проходившим между палубой и бортов. Эти подозрительные головы чуть возвышались над палубой и провожали меня своими взглядами, отслеживая каждый мой шаг. Короткий переход из каптерки к одной из каморок позволил мне примерно подсчитать количество каморок вдоль правого борта, их было около двадцати двух - двадцати четырех вдоль одного только борта. Меня подвели к одной из каморок, которая была занята одним густо заросшим шерстью и волосами человеком, который больше напоминал мне гориллу, а не человека. Он не обратил на меня и на сопровождающих меня матросов внимания, сидел на большом чурбаке, глазами тупо уставившись в противоположную стенку, и руками перебирал металлическую цепочку, тянувшуюся от его рабского ошейника к чурбаку. Из каморок, расположенных впереди и сзади этой каморки с гориллой выглядывали другие бородатые лица, но в тех взглядах, которые они бросали на меня я не ощущал ни удивления и ни жалости, в них выражалось одно только равнодушие и отупение.

Тогда впервые в моей душе появилось понимание слова раб и какая судьба меня ожидает в ближайшее время. Эти ощущения родились во мне одновременно с ощущением отвратительного запаха, хлынувшего мне в нос из этой бортовой щели, где, как оказалось, размещалось почти шестьдесят человек, это столько человек только в одном верхнем ярусе, проходившего вдоль одного борта судна, вот смрадный запах и шел от этих людей. Я теперь понял, почему мои конвоиры особенно близко не приближались ко мне, а когда мы подошли к моей каморке, тюремной камере на много лет вперед, то они держались от меня и этой щели подальше.

В этот момент ко мне подошел судовой кузнец, подмастерье которого с трудом тащил громадный ящик с какими-то железками и кузнечными инструментами. Кузнец долго оглядывал меня, подходя то с одной, то с другой стороны, боязливо поглядывая на изрезанную страшными рубцами мою спину, сплошь покрытую струпьями отмирающей и полосами новой кожи. Затем он сплюнул за борт, достал ножные кольца, одел одно на одну ногу, второе на другую, соединил их вместе и полутораметровой цепью приковал меня к бревну. Затем достал цепочку, соединил ее с огрызком цепи, свисавшей с кольца, которое уже было на моей шее, и присоединил общий конец к цепи проходившее по борту вдоль судна.

Благодаря судовому кузнецу я узнал, что обзавелся еще одной удивительной магической способностью, я начал слышать и понимать мысли своих собеседников. Когда кузнец крутился вокруг меня, я вдруг услышал в голове чьи-то слова:

– Эк, парень, как тебя отодрали.
– Тембр этого голоса я никогда не слышал.
– Не спина, а навозная куча на пахотном поле. Наверное, все-таки помрешь, долго не продержишься. Вон, Махмуд, так и говорил, что сек тебя кнутом так, чтобы до смерти. Да, он, похоже, и сам до сих пор прийти в себя не может. Да и зачем этому рабу цепи, он и шагу ступить в сторону сделать не может. Ну, это не наше дело, пускай шкипер об этом думает. А мы сделали свое дело, нам теперь пора сваливать отсюда и куда подальше.
– Думал кузнец.

Я ничем не выказал своего удивления и одновременного удовлетворения этим обстоятельством, ни один мускул не дрогнул на моем лице, когда сообразил, что услышал мысли этого кузнеца. Именно от кузнеца я узнал, что завтра утром мы покидаем этот портовый городишко и выходим в море, что шкипер получил новое задание от хозяина галеры. Мне тут же захотелось, распространяется ли эта способность и на других людей, но рядом никого, кроме двух матросов конвоиров, в данный момент не оказалось, чтобы провести еще один эксперимент.

В этот момент заработал мой ошейник, который на середине прервал мои размышления, как в голове послышалась незнакомая и ритмическая мелодия. Я удивленно, но очень осторожно, чтобы не повредить рану на спине, завращал головой в поисках источника музыки, но поблизости ничего не обнаружил, а музыка продолжала звучать. Ритм этой музыки подчинял себе мои мысли и не позволял вести самостоятельные размышления. Как только я начинал думать, о чем-то постороннем, то эта музыка отвлекала от этих мыслей и заставляла тут же о них забыть. Если я пытался сопротивляться и продолжал о чем-то размышлять, то тут же повышалась громкость ее звучания и исполняемый музыкой ритм забивал или выбивал из головы любую только что родившуюся мысль или идею.