Галя вышла бы и сейчас к Ване и к Анке в коридор и обняла бы Анку так крепко, как никогда не обнимала подругу, и сказала бы Ване самые ласковые слова, какие рождаются неизвестно откуда.

Но в коридоре вдруг раздались шаги.

— Иди, — сказала тихо Анка. — Я посижу одна…

И Ваня ушел. Анка же осталась сидеть неподвижно.

А в конце коридора показался Иван Сергеевич. Он шел очень медленно и прошел мимо Анки, сначала не заметив ее.

«Что она делает? — подумала Галя в страхе. — Почему она не бежит?»

Но Анка, вместо того чтобы бежать, вдруг позвала Ивана Сергеевича.

Он обернулся и подошел.

— Кто меня зовет? Это ты, Анка! Почему ты здесь сидишь одна? Где Галя, где Ваня и кто это ушел отсюда сейчас?

Но Анка не ответила ему на это. Она встала и сказала доверчиво:

— Иван Сергеевич, мы выросли на ваших глазах, и всегда вы были нам другом. Я волнуюсь сейчас… Но если бы я вас не увидела, я, может быть, все равно пришла бы к вам, потому что вы добрый и вы все знаете, и вы должны сказать мне наконец, что выше — любовь или дружба? Никто мне не хочет этого сказать.

Он стоял и слушал Анку спокойно, чуть покачивая головой, словно решая что-то, словно с чем-то не соглашаясь.

Сколько раз пытала его этим вопросом юность, обращая повсюду к истине свой вечно вопрошающий взор!

Но и он не ответил Анке.

Он спросил:

— А что с тобой, Анка? Почему ты волнуешься, почему ты тут одна и почему ты задаешь мне этот вопрос, на который тебе никто не ответит и который ты должна решить сама? Никто за тебя его не решит. Это — не математика.

— Почему?

— Потому что и любовь и дружба бывают и выше, бывают и ниже друг друга. Ты можешь только спросить — что сильнее в твоем сердце. И загляни в него и посмотри.

— Ах, если так, — воскликнула с необыкновенной силой и страстью Анка, — то я никогда, — вы слышите меня, Иван Сергеевич? — никогда я не предам своей дружбы!

— Но ты говоришь так горячо, Анка, словно уже предала ее, — сказал Иван Сергеевич.

Анка удивилась его прозорливости.

И она сказала:

— Это — правда, и потому я плакала.

— А разве случилось что-нибудь, чтобы надо было тебе плакать? — спросил Иван Сергеевич.

Анка помедлила немного с ответом.

— Нет, конечно, ничего не случилось, — сказала она наконец. — Но если две девочки думают об одном и том же… Вы, конечно, понимаете меня, Иван Сергеевич?

— Ну, уж понимаю как-нибудь, — сказал с улыбкой Иван Сергеевич.

— Если вы понимаете, — повторила Анка, — если вы понимаете, то как они должны поступить?

— А как ты поступила? — осторожно спросил учитель.

Ему не хотелось прерывать эту странную исповедь, которую пришлось ему так неожиданно выслушать среди веселого школьного праздника.

И на этот раз Анка ответила не сразу. Может быть, в эту секунду признание показалось ей совсем нелегким, или она пожалела о нем, или, может быть, она снова мысленно слушала Ваню и повторяла его слова.

Но только она сказала чуть погодя:

— Он говорил мне такие слова, каких я еще никогда не слышала и каких никто в мире не говорил еще мне и, может быть, никогда не скажет — ведь кто это знает? И я подумала тогда…

Анка снова остановилась. Ей трудно стало говорить.

Иван Сергеевич немножко подождал.

— Что же ты подумала, Анка?

— Нет, — ответила она, — если бы я хоть подумала немножко… Но я не подумала даже. Я стукнула кулаком по этому подоконнику и сказала, конечно, сама про себя: «Анка, ты не любишь своей Родины, если ты не любишь его». Ну, и все… А как же иначе, — добавила она печально, — я б могла объяснить себе, что происходит со мной?

И тут Иван Сергеевич не мог удержать своего смеха и слез, запросившихся вдруг из глубины души.

— Это все ничего, — сказал он. — А почему же ты так печальна сейчас и плачешь все-таки?

— Я сама не знаю… Но если узнает другая девочка, которую я тоже люблю, потому что она мне друг, и которая потеряла отца на войне и которой так тяжело стало, что я даже боюсь за ее золотую медаль… И мы все беспокоимся за это, даже Ваня.

— Никогда не надо заранее пугаться за будущее, Анка, — сказал Иван Сергеевич. — А почему ты не думаешь о себе? Разве тебе самой не хочется получить золотую медаль?