— Что ты, Ваня! — крикнула Анка, растроганная. — И ты бежал за нами? А мы ничего не знали! Ты хочешь, я для тебя что-нибудь сделаю? Хочешь, я зашью тебе шинель? Хочешь, я выстираю тебе гимнастерку? Она у тебя, наверное, грязная.

— Она у меня чистая, — сказал Ваня.

И Анка, остановившись и подумав над своими словами, громко рассмеялась.

Ваня тоже смеялся.

Только Галя ни разу не улыбнулась и с какой-то странной задумчивостью слушала его простодушную речь и звонкий смех. Тот ли это самый мальчик, который чинил ей карандаши, которого она никогда не замечала в классе?

— Ты, наверное, плохо помнишь меня, — сказал он Гале. — А я всех вас помню. Там, на фронте, всех помнишь. Ты, наверное, теперь получишь золотую медаль.

— Конечно, получит, — поспешила ответить Анка.

Гале стало страшно на мгновение. И ей захотелось убежать. Но Ваня спросил вдруг:

— Можно мне с вами пойти?

— Я иду на кружок, — ответила Галя.

— В каком ты кружке сейчас?

— В театральном.

— Ты все в театральном кружке? — как бы с удивлением спросил он.

Уж сколько раз в последний год слышит она этот вопрос!

— А разве плохо, — сказала она, — что я придерживаюсь в жизни однажды выбранной цели?

— Нет, это хорошо, — сказал он. — Я только слышал, что стать актрисой или актером трудно обыкновенному человеку.

— Но Галя вовсе не обыкновенный человек! — воскликнула Анка со всей своей горячей искренностью.

— Ах нет, нет! — в волнении заметила Галя. — Анка совсем неправа. Я хуже обыкновенного человека. Я это знаю. Я только думаю: почему стать актрисой труднее, чем кем-нибудь другим, чем летчиком? Я помню ты учился вместе с Анкой в авиационном кружке, и вот ты стал летчиком.

— А я, например, не стала летчиком. В самом деле, это странно, — с удивлением сказала Анка.

— Да, — подтвердила Галя, — почему это? Как ты достиг того, чего желал?

Галя сказала это тихим голосом, пытливо глядя прямо перед собой, прямо в темноту, стеной стоявшую за решеткой.

Ваня задумался, словно впервые услышал этот вопрос. Он совсем не думал о нем, когда хотел стать летчиком.

И сейчас он ответил, немного помедлив:

— Я не знаю, как я этого достиг. Я решил это давно, у этих самых ворот, в этом самом доме. Я не сразу стал летчиком. Я чуть не попал в артиллеристы. Но я желал и действовал. Может быть, действовать — самое главное в жизни. Действовать! — повторил он, найдя наконец нужное слово. — Действовать! Может быть, это и есть воля, которая двигает нас к цели через всякие препятствия.

— А нет такой воли… к бездействию? — спросила Галя, немного подумав.

Ваня покачал головой:

— Нет. Тогда это не воля. На войне я это хорошо понимал. И я буду конструктором, — сказал он твердо. Затем добавил не совсем твердо: — Если меня не убьют.

Анка в невольном движении протянула к нему руку в темноте.

— Зачем ты говоришь так? Это невозможно! Тебя не могут убить. Никто из нас не может умереть, Ваня, мы живы и будем вечно жить! — сказала она вдруг с глубокой и прелестной верой в бессмертие человека и в свое собственное бессмертие.

То был ее голос внутренний — чувство вечности жизни, что существует в каждом человеческом сердце, пока оно юное, и дает ему, вопреки всем другим доводам, чудесную надежду, что мертвым оно быть не может.

Ваня тихонько рассмеялся. Потом добавил задумчиво:

— Значит, ты, Галя, по-прежнему хочешь стать актрисой? И ты, Анка, состоишь в этом кружке?

— Не говори мне ничего! — воскликнула с горечью Анка. — Если я когда-нибудь и умру, то это случится, вероятно, в тот момент, когда я буду выбирать себе профессию. Я всегда так волнуюсь при этом, что никогда не знаю, чего мне хочется в жизни. И кончится это, вероятно, тем, что я получу в аттестате одни тройки, и мне останется только поступить в зубоврачебный техникум.

— А просто жить из вас никому не хочется? — спросил он вдруг так же тихо и так же пытливо, как спрашивала Галя.

Они не поняли его.

— Как это можно хотеть просто жить? — удивилась Анка. — Разве есть такие люди?

— На войне есть такие люди.

— Что значит — просто жить? — спросила Галя.

— Это значит — не умереть.

— То есть бояться смерти, — сказала Галя с презрением. — Но ведь тогда это трусы.

— Это не трусы, — сказал Ваня, покачав головой. — Жить на войне — не значит бежать от смерти. А это значит — наступать на смерть, поворачивать ее к себе спиною. Солдаты знают это, когда идут в атаку. Это очень трудно и тоже требует воли, такой высокой, что она поднимает человека до самых легких облаков и проносит его выше смерти, и выше всякой боли, и выше всякой мысли о себе. И тогда ты побеждаешь.

— Это, значит, победа? — сказала Галя.

Он кивнул головой.

Галя подошла к нему ближе и спросила:

— И ты знаешь это?

Он пожал плечами и сказал:

— Не я один, на войне все знают это. Мне очень неловко. Я, кажется, много болтаю, и это совсем неинтересно. Вероятно, все, кто приезжают с фронта, много говорят.

— Нет, это очень интересно, — сказала Галя.

Она больше ни о чем не спросила.

Многоголосый шум доносился из глубины затемненного дворца. Там верещали станки, там пилили, точили, лепили фигуры, писали стихи.