— Немыслимо… — прошептал священник.

Через минуту он встал, снял со стены какую-то икону — я плохо разбираюсь в иерархии святых угодников — и заставил нас по очереди поцеловать образ.

— Немыслимо, — повторил он и с сомнением посмотрел на дочь.

— Я все равно бы ушла с ним, — прошептали ее губы.

Я знал, на что шел. Он не мог не отпустить, иначе это был бы не священник, а я сейчас был просто обязан забрать девушку с собой. Пока еще не поздно…

Знай я, что случится через несколько часов, я бы оставил Лиду дома.

— Мы сообщим вам сразу, как остановимся, — пообещал я, и Лида убежала куда-то наверх, еще выше этой комнаты.

Он растерянно посмотрел на меня и тоже засуетился.

— Артур Иванович… Вы должны понять, что Лида… Я вам говорил о ее матери… Она — единственное, что есть у меня… Боже правый… — Он окончательно потерял над собой контроль. — Подождите…

Метнувшись к бюро, он отомкнул ключом, найденным на поясе, один из ящиков.

— Вам понадобятся средства… Возьмите сколько есть, — и он протянул мне пук денежных купюр. Священники не умеют обращаться с деньгами, они хранят их в том виде, в котором они к ним поступают, — ворох поверх вороха.

— Вы, видимо, невнимательно слушали свою пленку, отец Александр, — сказал я, пряча руки за спину. — Иначе обязательно заострили бы внимание на том, что в километре от северной окраины города есть рощица, в ста метрах от которой стоит корявая береза. В шаге от ствола есть присыпанная землей ямка, а в ней — кое-какие деньги. Мне очень жаль, что придется воспользоваться средствами, нажитыми предосудительной торговлей, но я не вижу иного способа уйти и увести за собой того, кого я привел.

— Как вы дадите мне знать, где находитесь? — глухо поинтересовался убитый горем расставания отец, теперь совсем не святой.

— Я изыщу способ.

Уходя из этого дома, я чувствовал, как в груди моей трепещет ливер. Это было невыносимо, и единственное, что меня грело и сдерживало от желания схватить девушку за руку и убежать, была сама девушка. Она оставляла здесь отца, которого, по всей видимости, очень любила. И уйти просто так, сойдя с крыльца, не могла.

То, что меня теперь не оставят в покое, я знал точно. Я ушел бы из города сразу после беседы с мясниками Бронислава, но я не мог уйти без Лиды. Эта девушка свела меня с ума быстрее отравы, и каждый час без нее казался мне пыткой. Куда идти теперь — я не знал. За Брониславом дело не станет: поняв, что я выкрутился из истории, он не отступится, а, напротив, пошлет таких, уйти от которых будет вдесятеро сложнее.

Я выходил из церкви, едва волоча ноги. Все казалось мне нереальным и диким. Казалось, выйди я на улицу, — и тотчас взору моему предстанут и разрушенный мост, и дымящиеся остовы зданий, и тысячи, сотни тысяч торчащих вертикально колов, на которых корчатся убежденные грешники, и среди них, в первом ряду, — кандидат медицинских наук Костомаров, усаженный на дреколье за прелюбодеяния с персоналом…

Я рассказал отцу Александру все, о чем он просил.

Еще месяц назад я при тех же обстоятельствах и в лучших традициях маркетинга продал бы ему товар, вручив в качестве подарка от фирмы еще одну историю, не востребованную оптовиками, и еще одну с истекшим сроком годности, и оставил бы его со счастливым лицом и в недостаточно ясном понимании того, за что же он мне так приглянулся. И потом он ходил бы ко мне за этими историями снова и снова в надежде, что я ему еще что-нибудь расскажу из того, чем не интересуется разборчивый покупатель, но ему забесплатно пойдет и такое. Но сегодня был не тот случай. Я сдавал товар по отпускной цене или сбрасывал ее вовсе, когда обнаруживались дефекты. И об оставленной под присмотр домового квартиры на Кутузовском рассказал, и о полутора миллионах долларов на счете, и о домике в Серебряном Бору, и о проданном «Кайене». Теперь священник знал и о моих кривотолках с распоясавшимся инженером, и кто ждал своей очереди в туалет в поезде. Мой ангел-хранитель не знал обо мне, верно, столько, сколько теперь знал отец девочки, в которую я был… да чего уж там — влюблен!

Уже после того, как нас благословили, я счел нужным не таить о себе правды.

— Батюшка, не хочу портить о себе впечатление, но вынужден сообщить вам одно неприятное известие! Моя частная жизнь — не образец поведения благочестивого христианина. Я вынужден часто выпивать по делу и без дела, так — как под плохое, так и под хорошее настроение. Я ругаюсь матом. Но это не самое страшное… Меня часто мучит желание убить собаку, лающую на меня, более того, мне иногда хочется убить и ее хозяина. Моя жизнь даже вдали от логова дьявола содержит все перечисленное, и если вы думаете, что я буду заниматься всем этим в присутствии дочери священника, то вы шибко заблуждаетесь. Однако прошу вас учесть, что я предельно честен и мои чувства к Лиде — неподдельно чисты. Вот, пожалуй, и все на прощание…

Говоря о том, что я предельно честен, я безбожно врал. Единственной правдой было только то, что я сказал. О чем я умолчал, отцу Александру знать незачем.

Он выслушал меня со всею внимательностью. Не проронив за время моей энергичной тирады ни слова, в конце он сказал примерно следующее:

— Если это были раскаяния искренние, стало быть, волею, данной мне господом нашим, я прощаю тебя. Лида сейчас переоденется, и вы отправитесь в путь немедленно. И да хранит вас бог…

Быть может, он сказал другими словами, но именно это.

— О чем вы говорили? — спросила Лида, едва мы вышли из церкви.

В стильной кожаной курточке, короткой юбке и коротеньких сапожках на невысоком каблучке она выглядела, как богиня. Глаза ее сияли, как покрытая утренней росой весенняя трава… кажется, я уже говорил об этом… губы… эти губы… они просто шевелились, когда она говорила, но мне казалось, что их трогает пальцами господь. Уж не знаю, что на меня напало, да только я, поняв вдруг, что присутствие рядом этой девушки совершенно несовместимо с предстоящими делами, глупо и беспощадно выпалил: