И, правильно обо всем подумавши, Савва пошел в монастырь, чтобы взять кой-какой еды на дальнюю дорогу.

Во дворе он лицом к лицу встретился с Ртищевым и с монахиней, с той самой, что являлась ему в бреду. Это была игуменья, и это была — она.

Савва сдернул шапку с головы, но поклониться забыл. Глаза его словно зацепились за серый, мимо летящий взгляд игуменьи.

— Хорошо ли здоровье? — услышал он вдруг голос Ртищева и, уже мало помня себя, шагнул к нему, комкая в руках шапку.

Заговорил коряво, не так, как надо бы:

— Смилуйся!.. Послушай, Христа ради! Снегов-то ведь кругом с головой! Ну, ладно бы по весне, на тепло… Игнашка-то, может, нынче уже и околеет… Зачем лечить-то было?.. Ты мне хоть голову отруби, а все это — плохо!

— Погоди, милый человек! — Ртищев взял Савву за руку. — Толком расскажи, что приключилось, с кем?

— С Игнашкой!

— Что с ним?

— Да ничего… Прогнали… А он без обеих ног. Ты сюда ехал, так и видел его небось.

— Понимаю, — сказал Ртищев. — От ран излечили — и за порог…

— И за порог! — Савва даже обрадовался: царев человек по-человечески с ним говорил, понимал нужду.

— Это я виноват, — сказал Ртищев. — Обещаю тебе… тебе, себе, Господу Богу! Вернемся в Москву — открою богадельню, где калекам будет покой и призрение.

— А я думал, ты меня за правду-то в глаза велишь высечь! — брякнул Савва.

Федор Михайлович залился краской: стыдно слышать этакое о сильных мира сего. Да ведь люди знают, какая за правду награда.

— Прости! — сказал Ртищев, точь-в-точь как давеча Савва у Игнашки прощение спрашивал невесть за что.

Савва отошел в сторону. Отойдя, поклонился Ртищеву в пояс. Тот тоже поклонился в ответ.

Наутро Савва ушел из монастыря.

Ушел налегке, с куском хлеба за пазухой. Кафтанчик у него был хоть и суконный, да не жаркий, но погода стояла волглая, а шубу — где ж ее возьмешь без денег?

Верстах в пяти от монастыря его нагнали на легких санках две монахини. Остановились.

— Воин, прими монастырскую нашу милостыню во славу Богородицы!

Дали легкую беличью шубу, котомку с едой, мешочек с деньгами.

— Чего ради?! — удивился он, не желая принимать хоть и богатое, но ничем не заслуженное подаяние.

Монахини положили дары на снег, развернули лошадь и умчались. Савва постоял-постоял в раздумье, да и почувствовал, что на спине давно уже мороз щетину отращивает.

Надел шубу — благодать! Заглянул в котомку, а там сверху кусок копченого осетра. Деньги в сапог сунул, не считая.

Шел, однако, теперь не больно весело. Давнее лето, все как есть, стояло перед глазами.

Нет, не простая у него судьба. С царем говорил, с Ртищевым, у своей потаенной любови от смерти спасался… Все — промыслом Божьим.

Дорога верхом шла. С одной стороны — даль и свет, а с другой — свет и даль. Внизу — речки подо льдом, рощи белые. Снег искрит, и пахнет так, словно только что гроза кончилась.

Снова объявились быстрые санки на дороге. Подскочили, стали. Она!

— Не могла тебя отпустить, не поглядев на тебя.

Вышел он из снега на дорогу, чтоб ниже не стоять, а сам обмирает от страха.

— Что ты тихий да несмелый?

— Я — смелый, — отвечает, а у самого голос дрожит.

— Отчего ушел не сказавшись?

— Домой надо…

— К Енафе?

Он так и вскинул глаза.

— Ты в бреду Енафу звал. — Помолчала. — И меня тоже звал. Все плакал, что имени не знаешь.

Он стоял перед нею, переминаясь с ноги на ногу.

— Не забыл, стало быть?..

— Не забыл, — сказал он. — Как же позабыть-то…

— У меня по дороге дом есть, — сказала она.

Он тотчас шагнул в сторону, попал в глубокий снег, запутался в полах шубы.

— Я… к Енафе.

Она засмеялась, но горько засмеялась.

— Каков молодец, а все — мальчик. Мой мальчик-то!

И, сердито дергая вожжами, развернула лошадь. Поехала было, да натянула вожжи, оглянулась:

— Ты хоть не забывай.

Он снова стоял на дороге, поникший, смятенный, торопливо кивал опущенной головой.