– Посмотрим, – ухмыльнулся Конанд.

Он сам явно нарушал предписанные ему инструкции, не только слишком часто разговаривая с Филлипсом, но и постоянно сбиваясь с нейтрального тона на эмоции. Но находиться целый день с этой скотиной и молча выслушивать все его бредни было для Конанда самым большим испытанием.

Да и вообще Конанд не очень понимал, как эта прогулка по городу с отъявленным негодяем и преступником связана с его будущей работой в тайной полиции. Ведь в его обязанности будет входить совсем другое: проникать в преступные группировки для получения всевозможных данных о них, готовить план по их захвату и обезвреживанию.

Нервы Конанда были на пределе. Он боялся сорваться, ввязаться в глупую драку, и тогда его неминуемо ждет дисквалификация.

– Эй, ты, не спи на работе!

Конанд вздрогнул от неожиданности. Филлипс подавил насмешку, презрительно плюнул и зашагал на другую сторону улицы. Светофор смотрел на них зеленым глазом.

Как только Конанд поравнялся с Филлипсом, тот бросил на него испепеляющий взгляд.

– Козел вонючий, не подходи ко мне близко, – довольный, что может говорить безнаказанно все, что попало, сказал Филлипс, – от тебя воняет.

– Что ты сказал? А ну повтори! – сжал кулаки Конанд и сделал шаг в сторону Филлипса.

– Я говорю, ты козел вонючий. Тебе что, плохо слышно? – не без удовольствия сказал тот.

Конанд размахнулся и со всей силы ударил Филлипса по морде.

– Эй, ты что?! – закричал тот, отлетев на несколько метров. Он никак не ожидал такого по ворота, и не знал, как ему себя вести в этой ситуации.

Но Конанда уже невозможно было остановить. Он снова подлетел к Саймону и снова ударил его, потом еще. Но тот тоже был далеко не ангел.

А к ним уже из полицейского управления на полной скорости направлялась дежурная машина.

В тот же вечер Джон Спаркслин благополучно вернулся к месту своего заключения.

Собираясь в дорогу, он со щемящей грустью в голосе попросил Диану:

– Пожалуйста, не надо меня провожать.

– Почему? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Так будет легче и тебе, и мне, и Элли. Давай будем считать, что я просто вышел. Понимаешь? Просто куда-нибудь вышел, ненадолго.

Диана ничего не ответила. Губы ее задрожали.

Шли годы. Клочьями рваных облаков неслись десятилетия. Уходили в отставку правительства. А народы с раболепной покорностью ждали Дня благодарения и Праздника всех святых.

Нравы ожесточились. Ни перестрелки на улицах, ни рвущиеся в воздухе без всяких причин самолеты не заставили людей отказаться от вечерних прогулок или пересесть на конку. Богачи топили в шампанском персидских котят – бедняки топили котят в водопроводной воде. Девочки взрослели все позднее, понятия не имея, что делать с орущим и мокрым кульком весом в три кило ирисок – мальчики со смехом искали девушек поумней.

Мир безумствовал и тосковал. Земля крутилась со скоростью, от которой голова шла кругом и волосы вставали дыбом.

Пир во время чумы – дружеская пирушка, по сравнению с разгулом страстей в этом мире. Долго и мучительно, словно смазанный целебными мазями и обрызганный антисептиками, на теле планеты зрел огромный нарыв – и взорвался воем, мерзостью и пакостью. Так было до две тысячи восьмого года когда миротрясение, полностью унеся африканский континент, бурями и тайфунами пройдясь по Европе, унесло миллиарды человеческих жизней и все изменило.

А жалкая горстка уцелевших с ужасом и одиночеством всматривалась в оставленный им в наследство мир.

Америка пострадала меньше всего – она и стала домом для оставшихся без крова.

Спящих в криогенных ваннах катаклизмы не коснулись. Глубокие катакомбы уберегли установки от миротрясения. А автоматический режим условий их содержания не сбился от страшных событий наверху.

Тела, погруженные в криоген, лишь смутными тенями, временами пробегавшими в грезящем мозге, откликались на гибель близких, на старение собственных детей, на весь тот кошмар, что в повседневности зовется жизнью.

Два года после всемирной катастрофы человечество приходило в себя и приводило в порядок планету.

Теперь везде и во всем приходилось надеяться на знания и умения компьютеров – рассудительных, уравновешенных, бесстрастных, равнодушных к страданиям и не умеющих поддаваться панике. И человечество охотно отдало себя под опеку машинам.

В две тысячи десятом году было провозглашено Общество вечного мира – и люди, избавленные от своей страны, своей семьи, своей работы, занялись самосовершенствованием.