Колдырев донес до Шеина опасения пленного. Воевода с любопытством глянул на немца и воскликнул:

— Это ж как ляхи ему опротивели, коли человек от помощи отказывается, покуда их вражьи планы не раскроет! Ты спроси, Григорий, сколь твой немец терпеть сможет? Не хотелось бы, чтоб тут помер.

— Пять минуток потерплю, — со слабой улыбкой ответил Майер.

— Все! Все, что нужно, я услышал. А на приятеле твоем, Григорий, уже и вовсе лица нету. Эй, где ваша костоправка? Так и не пришла?

— Да пришла я! — ответил почти детский голос. — Вон уже сколько жду. А внизу тоже многим помощь нужна. Где тут ваш раненый?

Фриц обернулся. К нему приближалась девочка (именно так он вначале и подумал), одетая в простой, сшитый из некрашеного льна сарафан и в откровенно мужской охабень, распахнутый и волочившийся сзади по кирпичной кладке пола, ибо он был велик «костоправке», и на этом охабне, равно как и на подоле сарафана местами виднелись темные пятна — определенно кровь! При этом лицо девушки, обрамленное цветастым платком, было круглое, веснушчатое, со слегка вздернутым носом, пухлыми детскими губами и голубыми, светлыми, как родник, глазами.

— Господи, Григорий, — прошептал Фриц. — Во имя всего святого, что этот ребенок делает на войне?..

— Воюет, — не удосуживаясь переводить и ждать ответа, объяснил Колдырев. — По-своему. Отец ее был здешний раневый врач. В посаде они жили. Чему-то он ее обучил, вот Наташа и делает теперь для раненых, что может. Отца сегодня убили.

Наташа извлекла из своей корзинки бутыль зеленого стекла, щедро плеснула прозрачной жидкости из нее в чашку, решительно протянула раненому:

— Пей.

— Что это? — настороженно спросил Фриц.

— Пей, пей, — сказал Колдырев. — Это лекарство.

Он что-то спросил у Наташи по-русски, и девушка ответила ему парой фраз. К удивлению Фрица, она, похоже, произнесла смутно знакомое ему слово «Парацельсус».

В нос Фрицу шибануло спиртовым духом, и он, сам не понимая, что делает, осушил содержимое чашки одним глотком.

Перехватило дыхание. На глаза навернулись слезы. Огненная лава хлынула по горлу в желудок. А потом… а потом лава эта вдруг превратилась в расслабляющий, успокаивающий жар, разлившийся по всему телу. В голове опять заплескались волны. Фриц испуганно посмотрел на Григория.

— Вот так, — усмехнулся тот. — Настойка опия. Крепкая. На водке. Парацельс рекомендует.

Девушка из все той же корзинки достала моток навощенных ниток, бутылочку масла, несколько разных щипчиков и устрашающих размеров нож.

— Подержи его за плечи, боярин! — не попросила, а приказала она Григорию, поднося нож к лохматому пламени горевшего на парапете факела.

— А она не упадет в обморок? — спросил Майер, против воли следя за тем, как хрупкая, в свете факела почти прозрачная детская рука подносит щипцы к его груди. Язык его почему-то не слушался.

— Ты давай не болтай, — надавил на плечи сзади ему Гриша. — Лучше-то зубы сожми. Или на, лучше вон ту палочку зубами прикуси, — протянул ему Гриша взятую из Наташиной корзинки смоченную водкой круглую деревяшку. — Больно щас будет. Заорешь — язык откусишь.

— Уже больно. Но это не повод немецкому офицеру совать какие-то палки в рот… Скажи фройляйн, что пуля вошла совсем неглубоко. Или она собирается проковырять меня эти орудием пытки насквозь?

— Пусть он хоть помолчит немного, — строго приказала Наталья. Но Фриц уже и сам замолчал — щедрая порция настойки немилосердно потянула его в забытье.

«А врачи-то нам понадобятся, — некстати подумал Григорий. Ему вдруг стало тоскливо непонятно от чего. — Надо бы посоветовать воеводе выделить нескольких посадских — пусть у Натальи обучатся да будут помогать… Повивальных бабок позвать — уж те-то всяко понимают толк и от вида крови чувств не лишатся. Да кого-нибудь из подручных Лаврентия. Заплечники [72] же, должны знать, как не только руки-ноги из суставов выкручивать, но и как обратно вставлять — чтоб раньше времени их постоялец не окочурился…»

Тем временем Наталья ловко перетянула руку Фрица жгутом, быстро, но аккуратно сделала надрез над раной. Фриц дернулся и шумно выдохнул, однако стерпел. Он был уже в полузабытьи.

— Хорошо бы мандрагоры ему, — бормотала девушка под нос, прощупывая маленькими пальчиками, с чистыми коротко остриженными ногтями, рану. — Боль снимает лучше всего, да где ж взять-то ее, мандрагору эту… Та-ак… Ну вот она! — и Наташа схватила маленькие, протертые водкой щипчики, поднажала другой ладошкой, сделала молниеносное движение — и с торжеством показала Григорию окровавленную пулю. — Хорошо, что сразу вышла, не то бы рану пришлось изнутри прижигать, да кипящим маслом заливать — чтоб антонов огонь [73] не прикинулся. От пороха все зло, если хочешь знать, рана загноиться может.