Слуга молча поклонился.

Тем временем на другом конце посада, где теснились друг к другу дома победнее, было шумно и суетно. На телеги грузили всё что ни попадя: одежу всю, какая у кого находилась, домашнюю утварь от деревянной и глиняной посуды до старых деревянных же ведер с коромыслами; лари да сундуки, люльки, половики, столярный инструмент. Особо бережно пристраивали кули с мукой и зерном, вино фруктовое в бочонках (у кого было) да бутыли с водкой, самогоном или иным вином хлебным (опять же, у кого было).

Во время этих сборов мужики больше молчали либо ругались, иные смачно и зло, другие, напротив, весело, отпуская бранные слова в адрес «треклятых ляхов» и обещая им «заместо хлеба с солью — красного петушка». Бабы плакали, кричали на путавшихся под ногами ребятишек, отнимали у мужиков какую-нибудь рухлядь, которую те норовили незаметно выкинуть, чтоб не тащить с собой, и бережливо пристраивали среди прочего барахла.

Вдовая стрельчиха Варвара, та, что недавно учинила шум на базарной площади, вернулась к своему дому, когда уже стало темнеть. Ей не так уж и много надо было собирать, пожалуй, еще меньше, чем большинству соседей. Правда, муки, пшеницы и овса она запасла, были у нее и сало, и копченый окорок, и водка… Лошади, правда, не было, но крепкая телом баба надеялась дотащить свое добро до крепости в два присеста, самой впрягшись в небольшую тачку.

Ее изба немного отстояла от соседских — с одной стороны протекала неглубокая речушка, с другой была гончарная мастерская, хозяин которой жил не этажом выше своей гончарни, а рядком — стена в стену…

Варя отворила дверь и тотчас испуганно прянула назад: в горнице почему-то горела свеча.

— Кто там? — Варвара протянула руку к стоявшему у двери коромыслу.

— Я это, я, — со смехом ответил сидевший в углу на скамье человек. — Сама ж дверь не замкнула.

— Фу, напугал, — она мотнула головой, стряхивая на плечи и без того снова сползший с головы платок. — Горазд же ты шутить, сердечный друг…

— А что? Сама не хочешь, чтоб я к тебе открыто ходил. Только и крадусь аки тать!

Вечерний гость поднялся и, шагнув навстречу Варваре, подхватил ее и поднял. Та не протестовала, напротив — охватила руками его шею и соединила свои вишневые губы с его губами.

— Тебя ж берегу, — задыхаясь после долгого поцелуя, прошептала Варя. — Ну, как твоя прознает, что ты ко мне ходишь?

— А что ж, по-твоему, она думает, будто я младенец невинный? — гость опустил женщину на скамью и сам сел рядом, продолжая обвивать руками ее талию. — Катя не глупей нас с тобой и ведает, поди-ка, каково мужчине без женской ласки! Пошла б она за меня, так тогда и могла бы попрекать, ежели меня ноги в посад заведут!

— Значит, как ты с нею повенчаешься, так я тебя более и не увижу? — голос Варвары зазвенел, а глаза сверкнули опасным огнем.

Дедюшин не смутился.

— Про то, что я Катю люблю, ты знаешь. Я не скрывал! И, коли женюсь на ней, так, может статься, и не стану изменять. А может, и стану… кто ж нас, мужей честных, знает? Ты-то, Варюшенька, ты-то изменяешь мне али как?

Варвара вырвалась из его объятий, встала, неспешно отступила, качнув бедрами. Застыла, заслонив свечу, так, чтобы свет обрисовывал ее фигуру. И вдруг одним движением, как умеют далеко не многие женщины, сорвала через голову сарафан вместе с рубахой. Совершенное нагое тело возникло среди темноты, как наваждение. Андрей видел это не впервые, но все равно вздрогнул, напрягся, подавляя невольный порыв, и осел обратно на лавку. Нет, ничуть не похожа была Варвара на Катерину — та светлая, крутобедрая, пышногрудая, эта — смуглая, тонкая, гибкая… Но отчего же тогда тянет Андрея сразу к обеим?

— А то ты не знаешь? — голос Варвары сделался низким и глуховатым, будто ей трудно стало говорить. — С тех пор, как полюбила я тебя, аспида, никто меня взять не может, я себя ото всех зачаровала! Ты ведь это хотел услыхать?

— Так, ведьмочка ты моя ненаглядная! — Андрей рассмеялся, но смех его прозвучал сипло — мешало охватившее его непреодолимое вожделение.

Он сглотнул.

— Слушай, я пришел к тебе сегодня не за этим… Не только за этим.

— А за чем? — Варя стояла, не шевелясь, и алый контур ее точеного тела дрожал и расплывался перед глазами Андрея. — А-а! Знаю, зачем! Опять судьбу пытать, на воде гадать? Этого ты хочешь?

Дедюшин вновь привстал с места, но на сей раз легко овладел собой.

Так?

— На чем хочешь погадай, краса моя ненаглядная! На чем хочешь, только растолкуй мне, прошу тебя, почто сердце неспокойно…

Варвара засмеялась.! — Я тебе это и так скажу, Андреюшко! Потому как уж гадала на тебя давеча.

— И что?

— А то, что вышло, будто меж тобой и твоей любушкой кто-то иной встал.

На этот раз Андрей вскочил на ноги:

— Врешь!

— Да с чего ж вру, коли и по тебе видно, что так оно и есть. Явился кто-то, кому судьба разлучить вас. Только… — тут она усмехнулась. — Только ненадолго это будет.

— Что?

— Да разлучение, Андреюшко. А вот потом…

Она умолкла и подошла к Дедюшину вплотную. Он ощутил, как его коснулись ее твердые груди, и едва подавил новый, куда более сильный порыв вожделения. Не за тем он пришел сегодня к Варваре, но та слишком хорошо его знала…

— Так что потом-то? — он посмотрел Варьке в лицо и вновь обжегся об ее глаза.

— А потом он, тот, что меж вами стал, навсегда с твоей Катей расстанется. Не веришь — пойдем, я тебе на речной воде погадаю. Верней того гадания не будет.