Шрифт:
Архиерей наконец умолк, и полный собор едино вздохнул, одним могучим дыханием ответив на прозвучавший перед алтарем призыв.
Однако стоило владыке поднять и вытянуть над гудящей толпою руку со сжатым в ней золотым крестом, как шум разом утих.
— Знаю я, чада, знаю, что вы готовы жертву принесть! Мало таких, кто не готов, кто страшится или обуян бесом жадности. Все мы ныне стоим перед закланием. И многих оно не минет… Благословляю всех на сей велик подвиг и стану непрестанно молиться за вас. И вы за меня молитесь, православные… потому как вместе примем Голгофу нашу!
Глянув в это время на Михаила, Григорий увидал то, чего не видел ни разу до того и не увидит ни разу после: в глазах воеводы стояли слезы… И Шеин понял, что выдает себя, что кроме Колдырева его слабость сейчас заметят многие: после проповеди владыки люди стали оборачиваться, ища взглядами Шеина. Михайло Борисович сделал над собою усилие и, как мог, широко раскрыл глаза, чтобы заставить слезы уйти назад, скрыться под нижним веком. Но те только вырвались из плена и пролились, сверкнув в свете паникадил двумя дорожками на щеках воеводы.
— Идем, Григорий.
Шеин круто развернулся к выходу.
— Я приказал бить утром в набат, [46] — сказал воевода нетвердым еще голосом, запоздало оборачиваясь к оставленному позади собору и осеняя себя крестом.
— Давно я его не слыхал, — задумчиво проговорил Колдырев, внутренне все еще переживая слова архиепископа и то удивительное единение, которое снизошло после его проповеди. — По Европе разъезжая, как-то и позабыл, что Русь-то вся в огне да в войне… Столько лет — смута!
46
Набатом называли сигнал тревоги (либо общего сбора), который подавали колокола церквей. Частые, мерные удары звучали непрерывно, оповещая всех о возможной беде (войне, пожаре и т. п.).
— Видно, есть за что, — с глубоким вздохом отозвался воевода, успевший украдкой провести атласным обшлагом рукава по влажным щекам. — И знаешь, Гринь… чудится мне, будто все беды наши — кара нам. Ты глаза-то не отводи, я не прописные истины тебе говорю, я о другом толкую… Причем кара эта — вполне определенная, не за все грехи наши скопом, а за один, явственный…
— И что за грех это? — осторожно спросил Григорий.
— Царь Борис, — не задумываясь, ответил Шеин. — Бориска Годунов. Сел на трон не по благословению Божьему, а неправдой, хитростью и подкупом… А мы все ему кланялись, приказы его исполняли, слушались и почитали. А ведь он даже не Рюрикович по крови, так, мурза татарский, самозванец навроде Мнимого Митьки! Вот с него-то все наши беды и пошли — неурожаи, голод, смута, бунты, поляки, — а потому что нету богопомазанника на русском на троне, нету. Эх, Борис, Борис…
— Ну, Михайло Борисович… — развел руками Григорий. — Грех такое говорить воеводе Смоленскому. Годунов ведь самолично сюда приезжал, еще при царствовании Федора Иоанновича, и направление стены крепостной наметил, и расположение башен указал…
— Приезжал, приезжал, — не стал спорить воевода. — Единожды всего. На все готовенькое. А к его приезду уже и крепость Федор Конь разметил, и все укрепления вычислил… В общем, приехал Бориска, повелел строить тут и отбыл обратно в Москву. Доложил царю Федору, что «объеха место, как быти граду, и повеле заложити град каменный» — за что Федор его пожаловал… Ложь кругом, брат Григорий. Ложь и кровь… И пока не найдутся те три богатыря с железной волей, что… Ну да что об том говорить… А начались наши беды не сразу, с Углича еще, с убиенного отрока. Ждал Господь, пока его народ покается, ждал не один год. Царю Федору Иоанновичу наследника не давал, самого его болезнью источал. А мы, русские люди, не поняли! Не покаялись! И уж тогда…
И тут их догнала волна смятенных криков от собора.
— Глядите, православные, глядите! — кричала пробегавшая мимо смолянка. — Люди, да смотрите же все: чудо, чудо!
Обратно к храму Михаил и Григорий сами почти бежали. Уже в притворе воевода понял, что произошло. Вся заполнившая собор толпа в едином порыве рванулась к иконостасу, где слева от царских врат висела икона, и там, теснясь, толкая друг друга, все пробивались к высокому дубовому киоту.
— Она! — ахнул Михаил. — Неужто опять!..
— Кто?.. — не понял Григорий, который поверх множества голов и спин видел лишь самый верх киота.
— Икона… Матерь Божия Смоленская. [47] Чудотворная. Четыре года назад, когда окаянный Самозванец на Москву с войском шел, она миром плакать стала.
Отец тогда писал Грише в Москву о явленном у них, в Смоленске, чуде и уверял, что сам к образу прикладывался, и миро на лоб ему попало. В чудеса младший Колдырев искренне верил, но ему все время казалось: чудо, оно ж совершается для одной души человеческой, как же может быть так, чтобы свидетелем его вдруг стали сотни людей? Ну да, было Преображение Господне, было Вознесение, еще раньше Господь перед целой толпой воскресил Лазаря… Но те чудеса творил сам Христос, творил во имя того, чтобы дать многим и многим уверовать в пришествие Спасителя. Да и было это давно… Неужто же и поныне в людях сохранилось так много чистой, незамутненной веры, что Бог может вновь удостоить их чуда?!
47
Икона Божией Матери Одигитрия, как принято считать, была написана самим апостолом и евангелистом Лукой. На Русь попала вместе с матерью Владимира Мономаха — византийской царевной. В 1111 г. Мономах поместил икону в построенный им в Смоленске соборный храм Успения Богородицы, и она получила название Смоленской. Первообраз утрачен в 1941 г.
— Пропустите! — крикнул Шеин.
Бравые молодцы, неотступно следовавшие за ним даже в церкви, резко отстранили одного человека, другого. Потом люди стали расступаться сами, теснясь, давая дорогу воеводе… Колдырева едва не оттерли от Михаила, но и он следом за Шейным приблизился к киоту.
Его ошеломил разлившийся в воздухе запах миро. Этот запах заглушал витавший кругом аромат ладана и, казалось, становился все сильнее.
В черном киоте светилась мягким золотым фоном икона. Лик Богородицы занимал ее верхнюю часть и был обрамлен алым покровом, рядом с которым ослепительно белым казался хитон Богомладенца, поднявшего руку для благословения…