– Да, конечно, – охотно ответила Гликерия.

И Марина Сергеевна немного успокоилась. Ей самой уже не раз доставалось от руководства – за разброд и шатание в её классе. И пусть ещё ничего – ну совершенно ничего не случилось, в этом и крылась главная угроза. Случится. Потому что в девятом «А» поняли, что такое «внутренняя свобода». Это было опасно – и это было прекрасно!

Прекрасно для самой же Марины Сергеевны. Её личная, развернувшая крылышки свобода переустанавливала её мозг, куда-то звала, чего-то требовала. Нового. Всё последнее время пребывая в депрессивных мыслях, на каком-то моменте Марина Сергеевна вдруг устала. Ей было горько за неинтересное детство, никакую юность и вот так вот проносящуюся молодость, когда ничего, кроме книг, больше не радовало её. Она и в пединститут-то пошла специально на отделение физики и математики – где, как правило, училось больше всего молодых людей. Но свою судьбу там не встретила. Вернулась домой, стала работать. Жениха, как требовала мама, найти не могла. Летом, правда, можно было гулять с курортниками – и ждать, что кто-то влюбится до такой степени, что увезёт с собой и там женится. Но Марина не хотела рассчитывать на курортников. Да и вообще на что-то, сделанное специально, как та же «неожиданная» встреча с сыновьями на выданье, которые были у маминых подруг. А мама ждала, мама намекала и переживала, мама приводила примеры из жизни удачливых девушек, мама ходила к свахе… Мама очень хотела своей девочке нормального человеческого счастья. Марине очень хотелось порадовать свою любимую маму. Но теперь ей вдруг оказалось так всё равно, что она… Да, успокоилась. И ей стало легко – правда! Это они, ученики девятого «А», так своеобразно помогли ей.

И вот теперь этим самым ученикам Марина должна была устроить взбучку. И родителям их – чтоб неповадно было воспитывать таких эгоистов, индивидуалистов, антиобщественных элементов и людей с завышенной самооценкой. Об этом должна была сказать она на собрании – так требовала завуч по воспитательной работе. Которая сама планировала ещё более обличительную и мобилизующую на борьбу с опасной негативностью и разложением речугу. И делала это всё для того, чтобы спасти целый класс! Спасти – а это немало!

Так что Марине Сергеевне снова приходилось соответствовать. Не чувствуя больше в себе прежнего задора и рвения, она начала собрание.

Вот они все – прежние, хорошо знакомые лица. За партами уселись родители, дети в основном выстроились вдоль стены и сидели за последними партами третьего ряда. Средний ряд оказался полупустым, только за несколькими партами устроились члены ученического комитета и завуч. И больше никаких новых лиц. Из новых была только Гликерия, которая, придерживая ногой пакет книг, которые она набрала сегодня в школьной библиотеке, подпирала стенку возле сидящей за партой подружки Соколовой. А родители её? Может, решила Марина Сергеевна, снова обводя глазами собравшихся, она их просто не заметила, пропустила? Вот эта женщина – это чья мать? Похожа на родительницу двойняшек Сидоровых. Или не их? А вот это чей папаня? А эта тоненькая дамочка – чья-то мама омолодилась или это старшая сестра пожаловала вместо родителей? Эх, вот не успела ещё раз спросить перед собранием у Гликерии – пришли всё-таки её папа-мама, так что мучайся теперь в догадках. Всё время она, Марина, из-за этой девочки мучается!

Марина Сергеевна постаралась нагнать на себя побольше бодрящего недовольства. Но не смогла. С каждой минутой ей всё сильнее казалось, что она становится равнодушна и далека от всего этого – выявления, обличения, воспитания… Но что делать? Она была на работе, и она привыкла работать на совесть.

Так что, договорившись с совестью и взбодрившись, она начала собрание.

Вступительная речь Марины Сергеевны была позитивной и краткой. Так что довольно быстро для разбора на арену был вызван самый некоторый среди особенных. То есть Александр Макушев. Прилюдно побивший и оскорбивший своего товарища. И вообще – виноватый по многим пунктам.

…Оля Соколова не ожидала, что сердце её собьётся с ритма и застучит часто и даже громко. Но Сашка шагнул к доске – и девочка обмерла. Конечно, он был ей по-прежнему дорог, этот гадский гот, готский гад…

И если сегодня на уроках Сашка был в своей облегчённой, «казуальной» готике, то сейчас, к собранию, он изрядно принарядился. Увеличилось количество серебристых железяк, а под расстёгнутым пальто, которое он не снял, оказалась белоснежная рубашка. Камень рубинового цвета в центре чёрного клёпаного ошейника горел особенно яростно – как будто тоже, вместе с Сашкой, бросал свой вызов.

Ну вот за этот вызов гота Макушева, конечно, и начали трепать. Завуч, Лана Бояршинова и особенно рьяная и правильная Катя Андронова задавали ему вопросы об учёбе, о том, в какой профессии он себя видит и почему устроил драку на классном часе. Его ответы всё меньше устраивали собравшихся, Сашкина мама уже плакала и только повторяла: «Что ж ты нас позоришь! Мы с отцом сколько раз тебе говорили – будь человеком, все вон ребята нормальные, а ты на кого похож!» Но сам Сашка держался. Одноклассники пытались сначала заступиться за него, но каждого одёрнул собственный родитель – и помощь захлебнулась.

Марине Сергеевне было скучно. Да и ничего от неё сейчас тут не зависело. Она в разговор не вмешивалась, даже не модерировала его. Завуч тоже быстро умолкла и с интересом следила за активным обличительным процессом. Для неё это была нужная и логичная часть общешкольной жизни.

… – Макушев, к твоему внутреннему разложению мы ещё вернёмся, – щёлкнув пальцами и привлекая внимание к себе, громко сказала чиновник Катя. – А расскажи-ка сейчас про свой маскарад. Что это ты так нафуфырился, как Ленский на дуэль? То как на поминки одевался, а сегодня почему-то рюшки-оборки. – Катя ткнула в грудь Сашки. – Что это на тебе за пижмы? [5]

– Где?

– Что это за фижмы, мы хотим узнать, – поправила Лана Бояршинова. – И зачем? Ты же футболист.

Оттянув край многослойной белоснежной оборки, Сашка улыбнулся и поправил:

– А-а… Это не фижмы, а жабо. Элемент мужской рубашки. Разве не красиво?

Реплики об уместности и неуместности, причитания Сашкиной матери, сообщившей, сколько он проработал на стройке, чтобы заказать в интернет-магазине и купить эту дорогую рубашку и кожаные штаны, выводы о будущем Сашки – мрачном, как его пальто, бесперспективном и беспросветном, предложения о том, что с ним можно сделать – всё это снова зажгло аудиторию. Родителям других ребят тоже удавалось найти что-то негативное в поведении собственных детей, присоединить всё это к прегрешениям Макушева. Особенно старался отец Димки Савиных – порицая сначала Сашку, затем своего сына, а затем перейдя на молодёжь вообще, он в конце концов забил всех и стал солистом. Клочки летели по закоулочкам. Из его слов выходило, что весь класс должен отправиться в военный лагерь строгого режима и там пройти «школу жизни». Нюхнуть её. Почувствовать шкурой. От такой перспективы содрогнулись даже родители. Но ничего возражать не стали…