Оле Соколовой и без расспросов было понятно, что Гликерия могла бы спокойно болеть дома, но она пришла в школу, чтобы не подумали, будто ей страшно и она благоразумно отсиживается.

Они почти не разговаривали – Гликерия хлюпала носом и тяжело дышала. Только жизнеутверждающе подмигивала Оле: держись!

Оля держалась. Хотя мечтала о том, чтобы всё оказалось по-прежнему. Например, чтобы было утро вчерашнего дня. Когда ещё ничего не произошло, когда Сашка…

Ну да что Сашка? Днём раньше, днём позже тайное стало бы явным. Раз он стал такой влюблённый.

Димка Савиных несколько раз подсаживался то к Оле, то к Сашке, тормошил их, сочувствовал. Оля даже не ожидала, что ему окажется так не всё равно.

– Вы ведь из-за новенькой поссорились-то, из-за новенькой? – дёргая Олю за рукав, выпытывал он. И тут же советовал: – Ну-у, далась она вам! То следят они за ней, то хвостом ходят. Оставьте её в покое – раз на неё так начальство взъелось, то нечего вам рядом отсвечивать. Тоже в мясорубку попадёте – а оно вам надо?

Оля бросила взгляд на Гликерию. Щёки её горели непривычным румянцем, а слишком прямая спина и подчёркнуто независимый вид делали её похожей на маленького несгибаемого солдата. Она действительно не сдавалась. Оля считала её своим другом. Другом… Даже если таким же другом сама Гликерия Олю и не считала. Всё равно. Так что как её оставить в покое? «Я пью за здоровье немногих, немногих, но верных друзей!» – про себя проговорила Оля, салютуя коробочкой сока и подставляя такую же Гликерии.

Увидев это, Димка недовольно фыркнул и снова, как бабка-сваха, забубнил Оле в ухо:

– Давайте миритесь с Макушевым! Вы так давно встречаетесь – а из-за нового человека всё перечёркивать? Третий, как говорится, лишний. Обсудите свои отношения, простите друг друга, помиритесь – и порядок!

Оля посмотрела на Сашку, который сидел в другом углу класса с наимрачнейшим видом. Конечно, понять, почему он был мрачный – потому, что ему отказала Гликерия, или потому, что он раскаялся и тоскует по Оле, было сложно. Это предстояло как-то узнавать. Спрашивать у него как-то. То есть первой подходить? Ни за что!

Конечно, Димка Савиных был прав. Всё вернуть, помириться! Но предавший один раз предаст ещё… Снова стало жалко – и себя, и Сашку. И их отношения – такие славные, такие романтические… Эх, если бы не Гликерия! Хотя, наверное, какая разница? Пришла бы в класс какая-нибудь трэшка, растаманка, девушка-скаут или энергичная реконструкторша, он бы тут же метнулся в её религию, очаровался, влюбился. А с Олей… А на Оле он тоже просто потренировался бы.

После этой мысли решимость и твёрдость к ней вернулись. Так что хоть душа её и рвалась к Сашке, Оля говорила ей: нет. Потому что хотела себя уважать и так понимала это уважение.

…А Гликерия болела целую неделю – и в школе не появлялась. Зато появилась в Олиной почте и прочих электронных средствах связи. Так Оля увидела фотографии её семьи – все пятеро были счастливы и веселы, всем вместе им было явно хорошо. И фото «далёких, но сердцу родных» друзей Гликерии – действительно немногих, но очень колоритных персонажей, живущих в разных городах и сёлах. Кто-то из них был готом, кто-то просто кто-то.

В школе Оля держала марку, игнорируя Сашку (а также подругу Татьяну, которая активно приставала с расспросами). И… И ничего – как-то жила. Даже хорошо жила. Она полюбила бродить одна. Скучный город заиграл удивительными красками – как будто Оля увидела его другими глазами. Своими. Не глазами Гликерии или Сашки, а именно так, как видела только она, Оля. Она думала о своей любви – вспоминала, как всё последнее время старалась соответствовать мрачной утончённости и благородной одухотворённости, которые были столь приятны её парню. Оля стёрла с ногтей чёрный лак и выбросила пузырёк. Волосы цвета воронова крыла, которые так радовали её дорогого эстета Атрума и насмешили Гликерию, стереть и выбросить было нельзя. Их частично спрятал широкий зелёный ободок и зажала в хвост резинка, так что теперь Оля напоминала себя прежнюю. Такой она больше нравилась и маме с папой, и, главное, себе.

Вот только Сашкино кольцо Оля выбрасывать не стала. Оно было красивым и ни в чём не виноватым. И ещё музыка осталась с Олей. Та же прекрасная возвышенная музыка, которую слушали её друзья – настоящий и бывший.

А что её рисунки изменились – так это тоже оказалось неплохо. Юноши и девушки теперь не казались средневековыми. Их прежние костюмы как будто соскочили с них, цепляясь за новые одежды – которые словно прорастали на их телах. Эти образы казались Оле гармоничными, приятными и понятными – как и эстетика, к которой не надо приспосабливаться, стараться соответствовать и лезть из кожи вон, чтобы быть там не чужой. Это как с Сашкой и его готикой. И как вышло с Гликерией – стать такой, как она, чувствовать и любить то же самое, бесстрашно совершать что-то неожиданное, сложное, запретное и ошибаться на самом лёгком – оказалось трудно и… ненужно! А быть другом, гостьей в удивительном, закрытом и одновременно бескрайнем мире этой непростой девочки – здорово! Да, Оля почти со стопроцентной уверенностью могла сейчас сказать, что «нашла себя». Нашла, да. Именно себя. Себя самую лучшую. Поэтому у Оли сейчас получалось… А получалось ни на что не похоже! «Ты, можно сказать, создаёшь новый стиль. Молодец!» – глядя на её рисунки, с завистью и уважением говорили ей девчонки-художницы. И преподаватели хвалили. Оле было приятно.

Мысли о стабильной и спокойной карьере экономиста или менеджера по туризму оставили её. Только художником – дизайнером одежды для сцены, для кино или просто для интересной жизни она видела себя в будущем. Только.

А время, отделяющее девятый «А» класс от рокового родительского собрания с присутствием завуча и руководителей ученического «Комитета добра и порядка» пролетело незаметно. За день до него вышла на занятия болевшая новенькая – которую, как были уверены все в классе, ожидала особая нахлобучка. Правда, за это время как-то даже подзабылось, чем она особенно виновата, к тому же общий уверенный и спокойный вид Гликерии сбивал с толку.

От встретившей её в коридоре Ланы, которая серьёзно и деловито спросила: «Готовишься? Учти, мы будем к тебе очень строги!» – она беззаботно отмахнулась с усталой улыбкой:

– Ой, да перестань…

И в день собрания её тоже явно ничего не тревожило – хотя большинство одноклассников ждали вечера с боязнью и трепетом: уверенными в том, что родителям расскажут о них только хорошее, были единицы.

– Твои родители придут? – поинтересовалась у Гликерии Марина Сергеевна.