Ветры, которые хлещут сегодня по стенам нашего дома — это ветры перемен, вестники измен и смерти!

Я успокаивала ее, помнится, даже пожурила за то, что она слишком много значения придает мелочам. Вскоре, однако, я (а возможно, и Елизавета тоже) удостоверилась в том, что как бы ни была образована и начитана ее Кэт, и той случалось обнаруживать и недальновидность, и глупость. Ибо не прошло и двух недель, как принцесса получила письмо из Тауэра, от Сомерсета, умолявшего заступиться за него. Елизавета ответила ему уклончиво, чтобы не рассердить Нортумберленда, которого теперь мы все боялись: «Я женщина, и еще столь молода, что не имею власти, дабы сделать для вас что-либо доброе». Дело было не только в том, что Сесил советовал ей не вмешиваться. Елизавета написала чистую правду: хоть она и приходилась сестрой королю, но не имела никакой власти. Она была лишь пешкой в чужой игре, правила которой все время менялись.

Стояли сильные морозы, однако снег так и не покрыл землю. Однажды сообщили, что ко мне прибыл гость. Джон поднял голову от письма, которое писал по поручению Елизаветы, услышав мой разговор со слугой, стоявшим у двери нашей спальни.

— Вы хотите сказать, что гость прибыл к ее высочеству, а мне надо спуститься в холл вместе с ней?

— Нет, мистрис Эшли, — ответил поваренок с нашей кухни. — Этот человек подъехал к черному ходу и сказал, что его фамилия Чампер… Чампер… как-то так.

Я открыла рот и уронила вышивку. Уже много лет я не слышала своей девичьей фамилии. Сэр Филипп Чамперноун из Модбери почил в мире тому уж почти шесть лет. Быть может, пожаловал один из его сыновей — например, Артур, которому я когда-то нравилась?

Мы с Джоном спустились на первый этаж вместе. В ту же минуту, едва увидев человека, которого устроили в большом зале у очага и которому, слава Богу, дали дымящуюся кружку сидра, я узнала его. Это был мой отец — постаревший, поседевший, ссутулившийся.

— Отец! — еле вымолвила я и бросилась к нему.

— Моя Кэт! — воскликнул он и с такой силой грохнул кружкой о скамью, что сидр расплескался.

Он заключил меня в крепкие объятия, оторвал от пола и закружил. Прошедших лет как не бывало; он отпустил меня, мы отстранились и стали вглядываться друг в друга; слезы мешали мне рассмотреть его хорошенько.

Я представила его Джону, и они внимательно присмотрелись друг к другу, а потом обменялись крепким мужским рукопожатием.

— Все ли хорошо дома? — спросила я, когда мы все втроем сели у огня, прижимаясь друг к другу. — Как там Мод, как дети? Ведь прошло уже… погоди-ка — двадцать шесть лет, не меньше.

— Ну да. У них у всех свои семьи, и я рад за тебя, Кэт, — сказал отец, кивнув на Джона. — Я уже дедушка, у меня семеро внуков. Надо было повидать тебя, пока я еще жив.

— Здоров ли ты, отец? На больного ты не похож.

— Здоров. Мод умерла.

— Ах, я этого не знала.

— Конечно, не знала — ты же столько лет живешь у Тюдоров.

— И когда же… от чего она умерла?

— Прошлым летом у нее образовалась какая-то опухоль во внутренностях. Мод рассказала мне, что ты когда-то обвинила ее в том… в том, что она причинила вред твоей матери.

— Я тогда была совсем молода и очень сердилась из-за того, что ты так быстро женился снова, и…

— На смертном одре она созналась, что ты была права.

Я смотрела на отца, застыв на месте. Джон протянул могучую руку и погладил меня по колену.

— Так она… она… — выговорила я, заикаясь, каким-то чужим голосом, — ударила маму по голове, а потом утопила, так?

Отец кивнул.

— Я должен был догадаться, да, наверное, в глубине души и догадывался, только очень уж мы с ней, с Сесилией, не ладили, прямо как кошка с собакой. И, да простит меня Бог, мне нравилась Мод. Кэт, я приехал задать тебе вопрос: сможешь ли ты меня простить? Бог свидетель, я рад, что ты уехала от Мод, от всех нас. Теперь уж ничего не поправишь, но я хотел, чтобы ты знала правду. — Он порылся в кошеле, пристегнутом к поясу, и протянул мне руку с узловатыми пальцами — с них свисало мамино гранатовое ожерелье, которое я так любила когда-то. Пусть я тогда была маленькая и глупая, но и теперь я горько заплакала.

Ни отец, ни Джон не стали меня успокаивать. Наконец отец кивнул Джону, и тот надел ожерелье мне на шею. Я снова подумала о перстне с рубином, который сберегла для Елизаветы на память от ее матери. И о кровавом кольце вокруг шеи Анны Болейн. Ее призрак уже несколько лет не являлся мне в страшных снах, но в ту ночь она вернулась и снова просила защитить ее девочку, позаботиться о ней.

Мой отец остался в Хэтфилде на ночь. Ее высочество милостиво приказала подать нам в гостиную изысканный обед, а после обеда даже заглянула к нам, пожала моему отцу руку, отведала и похвалила мед, который он привез в глиняных кувшинах, спрятанных в переметные сумы. Пусть она была бледна и одета очень просто, я видела, что на моего отца Елизавета произвела огромное впечатление. Потом она ушла, а мы с отцом и Джоном проговорили чуть ли не всю ночь. Отец снова и снова повторял, как он мной гордится. Я заверила, что прощаю его: он ведь не знал, что Мод — убийца. А то, что мама была жестоко и несправедливо убита, заставляло меня еще сильнее чувствовать духовное родство с Елизаветой.