Рассказывая о напряженнейшем, изматывающем рабочем дне королевы, я добавлю, что во второй половине дня и по вечерам Елизавета принимала представителей иностранных государств, беседуя с ними на общепринятой латыни или же на их родном языке. Не раз и не два я видела, как отвисали челюсти у иноземных послов, когда они с невольным восхищением вглядывались в молодую стройную королеву. Кроме того, она выкраивала время для игры на лютне, чего не делала уже давным-давно, или садилась за клавесин. Елизавета доводила себя до изнеможения, и я понимала почему. Как же я изумилась, когда она объявила, что собирается пожаловать Роберту Дадли титул графа Уорика — титул, которого был лишен его отец. Она добавила, что приглашает всех желающих присутствовать при подписании указа в ее официальном приемном кабинете.

— Что это она задумала? — спросил у нас с Джоном Сесил sotto voce [80] , пока остальные собирались и перешептывались, а королева уже заняла место за столом, передвинутом по ее распоряжению на середину кабинета.

Роберт, нарядившийся в изысканный бархатный дублет переливчато-синего цвета и чулки, стоял рядом с ней, надувшись, словно только что заполучил целое королевство.

— Мы в таком же недоумении, как и вы, — ответила я Сесилу.

— Не провела ли она нас? — пробормотал он себе под нос. — Королева делает вид, что холодна с Дадли, а между тем все-таки рассчитывает на него и хочет сперва вознести его повыше? Как гласит старинная пословица, «О женщины, непостоянство имя в…»

Я хмуро взглянула на него, но тут появилась Милдред и ткнула мужа локтем в ребра, заставив умолкнуть на полуслове.

— Я не потерплю, чтобы ты так унижал сильных женщин, любовь моя, — сказала она. — Кэт, как я рада снова видеть тебя! — И она от всей души крепко обняла меня, а потом и Джона.

Мы вчетвером стояли у дверей, когда королева стала вслух зачитывать прошение. Придворные быстро затихли.

— Ах, — воскликнула Елизавета трагическим голосом, высоко поднимая пергамент, перевязанный лентой с восковой печатью, словно желая получше присмотреться к тексту, — вот документ о даровании графского титула! Но ведь те, кто достигает столь высокого положения, должны быть вполне достойны высокого доверия и, безусловно, верны. А ваша семья, лорд Роберт, разве не изменила однажды Тюдорам?

В кабинете стало тихо, как перед бурей. С недоумением глядя на королеву, побелевший Дадли откашлялся.

— Ваше величество, я… Неужели вы не можете просто подписать эту бумагу, не упрекая меня публично в старых грехах?

— Ну, не так уж давно все это было. Боюсь, что мое решение оказалось преждевременным, а возможно, и недостаточно взвешенным, поэтому я хотя бы признаю при всех свою ошибку.

Как и парламентскую петицию (наедине со мной), Елизавета порвала свой указ — порезала его перочинным ножом, что лежал у нее на столе. Вместе с Джоном и Милдред я отшатнулась к выходившей в коридор двери, а Сесил, напротив, подался вперед.

— Вы не можете так унижать меня! — зарычал на королеву Роберт.

— Я поступаю так, как сама считаю нужным! — заорала она в ответ. — Клянусь адскими вратами, в нашей стране есть только один повелитель, и это — ныне царствующая королева!

Роберт Дадли резко развернулся и бросился к двери. Одни уступали ему дорогу, другие старались задеть плечом. Он никому не сказал ни слова, но на меня метнул бешеный взгляд и пробормотал с такой угрозой в голосе, какую мне никогда еще не доводилось слышать:

— Вы довели ее до этого, но вы за это заплатите.

Роберт остался при дворе, хоть и в немилости; он буквально кипел от злобы. Я обходила его стороной, а Джон рассказал, что между ним и Дадли дважды вспыхивали словесные перепалки. Елизавета однажды снова вспылила и отослала Джона ненадолго от двора за непочтительные отзывы о Роберте Дадли.

— Я знаю, как усмирить любого жеребца, пусть и самого норовистого, но ни с Дадли, ни с королевой нет никакого сладу, — сказал мне тогда Джон.

Когда же он возвратился (я не просила за него, просто не сказала за все время королеве ни единого ласкового словечка), было видно, что Елизавета сожалеет о своем поспешном и необдуманном решении. Зато как мы были ей признательны, когда ее величество пожаловала Джону должность, которая — она это знала — обрадует нас больше всего: он был назначен управляющим и главным егерем имения Энфилд, расположенного в графстве Эссекс, к северу от Лондона. Короче говоря, как только Елизавета позволила нам оставить обязанности при дворе, мы с полным правом поселились в поместье, которое уже столько лет нравилось нам обоим больше всех прочих.