— Не надо БАМ, «Учкудук» давай! — донеслось сверху.

— Запросто, — не стал спорить певец и заорал так, что задрожали стены зиндана:

Учкуду-у-у-ук, три колодца!

— Дальше я слов не знаю, — честно сознался он и предложил. — Давайте лучше эту:

Белый аист летит, над белесым Полесьем летит…

Представьте себе тихий весенний вечер в Средней Азии. Небольшой кишлак у подножья древних гор, освещаемый заходящим за эти самые горы солнышком, несколько десятков глинобитных домиков за дувалами, арычок с мутной водицей вдоль пыльной дороги и… жуткий рев, перекрывающий вой собак во дворах:

Молодость моя, Белоруссия!

Песни партизан, сосны да туман.

Песни партизан, алая заря,

Молодость моя, Белоруссия-я-я!!!

Такие вот байки из склепа, извините, песни из зиндана. Сюрреализм с дурдомом в одном флаконе.

— Хватит! — донеслось через некоторое время сверху. — Замолчи!

— Последняя песня, — взмолился уже изрядно охрипший, но не растерявший творческого запала исполнитель. — Про всех нас. Называется «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». Клянусь, вам понравится.

— Сейчас гранату брошу, — пригрозили сверху и захлопнули внешнюю металлическую крышку. Щелкнул запираемый замок, стало совсем темно.

— Концерт закончен, — просипел он, собрал наощупь кучку травы и сел, вслушиваясь в темноту. Рядом с ним угрожающе проворчал что-то бородач и замолк. Где-то в углу кто-то приглушенно рассмеялся и зашуршал травой. Он достал из одного носка заныканную там пачку сигарет, из другого зажигалку. Закурил и стал ждать непонятно чего.

Стало прохладно, он встал на ноги и, помахав руками и несколько раз присев, начал остервенело чесаться: трава на полу просто-таки кишела какими-то мелкими, но очень кусачими насекомыми.

— Только этого не хватало, — хрипло выматерившись, он опять сел и достал сигарету.

— Эй, русский, — бородач придвинулся поближе, — дай курить.

— А ты что дашь? — деловито поинтересовался тот.

— Одеяло на ночь, а ты мне десять сигарет.

— Столько у меня нет, — схитрил он. — Одну сигарету.

— Пять.

— Две, учти, больше не дам.

— Три сигареты.

— Ладно.

— Хоп, договорились.

Накинув на себя грязную вонючую тряпку, которая здесь, в зиндане, сошла за одеяло, он затих и даже стал посапывать. Услышав приближающийся шорох, не меняя позы, резко выбросил на звук кулак. Попал.

— Исчезни во мраке, душман, — тихо сказал он. — В другой раз просто голову оторву.

Обиженно бурча что-то себе под нос, бородач отполз подальше. Наступила тишина.

Люк в яму открылся неожиданно даже для него, вот уже который час ожидавшего нечто подобное. Луч фонарика упал ему на лицо, он заморгал, отворачиваясь.

— Ты как, Шаляпин? — тихонько донеслось сверху.

— Блохи заели, — вполголоса пожаловался он, поднимаясь на ноги. — Фонарь давай.

Луч фонаря пробежался по углам. Оказывается, кроме него здесь было еще двое: отвернувшийся к стене, прикидывающийся крепко спящим давешний бородач и молодой парень в отдалении.

— Подойди. — Тот встал на ноги, неуверенно ступая, приблизился и остановился, так, что его можно было разглядеть. Высокий, светловолосый и светлоглазый, чертами лица больше похожий на скандинава, чем на таджика. Он, точно он, паролей и отзывов не понадобилось.

— Ты так похож на брата, Равшон… — голос у говорящего вдруг дрогнул.

— Кто вы? — спросил парень, моргая от бьющего в глаза света.

— Потом поговорим, — появившийся в яме очень высокий боец в песочного цвета камуфляже слегка подтолкнул его к лестнице.

— А я? — бородач, о котором все забыли, вдруг вскочил на ноги и ломанулся на выход.

— А ты назначаешься старшим камеры, — боец уронил несостоявшегося беглеца на землю и пресек попытку закричать резким ударом. Быстренько спеленал его и заткнул рот обрывком тряпки, служившей ранее одеялом. — Ходу, ребята, у них через час десять смена караула.

Трое выбрались наружу и заспешили прочь. По мере движения к ним присоединялись еще трое, появившихся внезапно, как будто возникших из темноты, потом еще один и еще трое. В дикой спешке собранная Центром с бору по сосенке группа спецназа под командованием подполковника Новикова, позывной Сова, плюс двое из зиндана, начала подъем в горы. До выхода на площадку, откуда их должен был забрать вертолет, предстояло топать около пяти километров. Равшон Саибназаров сам идти не мог, его уложили на носилки.