— Это все?

— Еще бумажник был и часы, — наябедничал пленный.

— Встань, — скомандовал главарь и что-то коротко приказал на родном языке. Здоровяк в национальной одежде кивнул и вышел. Очень скоро вернулся, вытирая окровавленный кулак о полу халата, выложил на ковер довольно пухлый бумажник и часы с металлическим браслетом.

— Это твое?

— Мое! — радостно воскликнул пленник, шагнул вперед и протянул руку, собираясь вернуть себе свое. Сзади раздалось сдержанное рычание, и он в испуге замер.

— Уже поздно, — заявил Гадобоев, посмотрев на украшающие его волосатое запястье часы, еще совсем недавно принадлежавшие журналисту. — Тебе надо отдохнуть. Сейчас тебя отведут в гостиницу, — добавил что-то на родном языке, и продолжил под общий хохот — Мы очень добрые люди, и у нас всегда много гостей. Для них даже две гостиницы построили. В большой сейчас слишком много людей, поэтому ты пойдешь в маленькую. Сейчас мы будем кушать, а завтра с утра еще поговорим.

— Большое вам спасибо, уважаемый, — приложил ладонь к сердцу пленник и застыл в неловком поклоне, казалось, совсем не сознавая, в какое же дерьмо он влип. Типичный комнатный московский мужчинка в недавно еще щегольском «костюме плантатора», светлых полотняных брючатах и того же цвета рубашке навыпуск — белый пушистый кролик, исключительно по собственной дурости затесавшийся в компанию волков. — Могу я попросить немного воды? — жалобно проговорил он. — Очень пить хочется.

— Потерпи немного, — отмахнулся от него, как от мухи, главарь. — В гостинице плов будешь кушать, чай пить. Иди! — здоровяк в халате, как котенка, сгреб пленника за шиворот и потащил наружу.

Его проволокли через двор и подвели к странному строению. Стены из саманного кирпича, хилая крыша, покрытая вязанками травы, висящая на одной петле хилая дверца.

— Что это? — вскричал пленник. — Куда вы меня ведете?

— Уже привели, дорогой, — ласково отвечал конвоир, пинком ноги загоняя его вовнутрь. — Принимайте гостя, — сказал он двоим звероватого вида субъектам и удалился.

С трудом удержавшись на ногах, пленник остановился посреди помещения, с любопытством оглядываясь по сторонам. Два потертых коврика на земляном полу, деревянная лестница у стены. Круглое отверстие в полу с открытой металлической крышкой. Устойчивый запах анаши. Все.

Один из охранников достал ключ и отпер внутреннюю решетчатую крышку, второй поднес лестницу и опустил ее вниз.

— Залезай давай, — приказал он, хихикая.

— Не надо! — заорал пленник. — Я темноты боюсь!

— Не бойся, — засмеялся другой. — Темнота — друг молодежи… — и подтолкнул упирающегося пленника в сторону ямы.

— Я кричать буду! — заявил он, начиная спуск в темень и смрад.

— Кричи на здоровье — захихикали тюремщики.

Его голова исчезла, а потом опять появилась на поверхности.

— А можно, я буду петь?

— Пой, а мы слушать будем. Хорошо петь будешь, ночью наверх поднимем, покушать дадим, любить тебя будем.

Он спустился вниз, лестницу вытянули наверх, решетчатую крышку опустили и заперли на замок. Внутри ямы стояла жуткая вонь, под ногами шуршала сухая трава. Подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и попытался осмотреться по сторонам. Провел рукой по гладкой прохладной стене. Вот он, оказывается, какой, зиндан, визитная карточка Востока, тюрьма, из которой не сбежать.

Зашуршала трава, к пленнику из темноты вышел здоровенный лысый бородач в рваном халате.

— Грязный кяфир, — прошипел он, протягивая скрюченные пальцы к его горлу. — Убью!

Смрадный воздух восточной тюрьмы непонятно почему благотворно повлиял на московского журналиста. Он не стал визжать и звать на помощь, вместо этого сделал шажок навстречу нападающему и закатал ему кулаком в лоб. Поддел с левой в печень и добавил правой в челюсть. Глаза бородача закатились, затем сошлись на конус к переносице, и он грузно осел на пол.

— Вы хотели песен, — тихонько, себе под нос произнес пленник, — их есть у меня… — встав так, чтобы его освещала полоска света из отверстия под потолком, он прокашлялся и манерным голосом провинциального конферансье произнес: «Дорогие друзья! Позвольте открыть наш концерт в пользу арестованных и их семейств этой лирической песней…» Задрал голову и заорал как кастрируемый ишак.

Закончил петь, замер, наклонив голову в ожидании бури оваций.

— Молодец, еще давай! — восторженно проорали сверху охранники. Они только что выкурили еще одну папиросу с травкой на двоих, а потому жизнь казалась им необычайно прекрасной.

— Для вышестоящих товарищей исполняется! — он набрал полную грудь воздуха и затянул:

Веселей, ребята!

Выпало нам

Строить путь железный, а короче — БАМ!

Сидящий на полу бородач, убрал руки от головы и хриплым голосом произнес:

— Ты очень плохо поешь!

— А ты еще не видел, как я танцую, — ответил самодеятельный исполнитель, сам себе аплодируя.