— Я тебе не могу сказать. Дело секретное.

— А меня в шпионы возьмете? Я по телевизору видел. Одни из любви к искусству, другие за бабки.

— Бабки, детки. Пойдем-ка лучше к каналу.

— К какому каналу?

— К Канонерскому. А на что бы ты деньги потратил?

— У меня мечта есть.

— Ну, изрекай.

— Я «Смирновскую» хочу попробовать.

— Чего?

— Ничего. Я «Ливиз» не могу больше пить. Он у меня в горле стоит.

— Ты что? Пить продолжаешь?

— Да ну. Изредка. Грамм по сто.

— Коля, дружок! Ты что, хочешь «Смирновской» водки? Ни жвачки, ни мороженого?

— Жвачку оставьте для телков.

Они спустились к воде по надкушенному временем бетону. И чугунное литье ограды. Тополя сверху. Набережная. Когда-то остров знавал лучшие времена, а теперь — видал виды. Паромчик, пограничники. Моряки без тоски в глазах и девки…

Безухов Коля, жертва колдовства и черного нала, лени и тупости, вдруг схватился за голову, присел, завыл.

— Паром. Паром…

— Какой еще паром, Коля? Что за паром?

— Видел тогда. Когда до сорок четвертого дома дошел, был я у канала. Потом забыл. А забыл — потому что страшно.

— Что страшно, Коля? Ты не бойся! Мы сейчас усиленный наряд с автоматами…

— Что ты несешь про наряды, Зверев. Тебя же нет. Ты труп.

— Коля, это же для маскировки. Чтобы враг не догадался…

Коля сидел теперь на бетоне, смотрел на канал. Напротив краны подъемные, складские дела, вон буксирчик продымил. А из залива, из-за поворота, буксирчик «Громовой» вытаскивал чудо чудное, паром «NIPER». Зверев простоял у канала много часов, вживаясь в островные дела, наблюдая за рыбаками со спиннинговыми закидушками, слушая местные новости.

Парома такого никогда здесь прежде не бывало, совсем недавно появился он в этих краях под флагом банановой республики, чтобы поработать на линии Петербург — Хельсинки. Обычный паром. Стандартный. Огромный и белый. Туристы на прогулочной палубе. Музыка. Скоро конец навигации.

— Я видел, как он взрывается и горит.

— Как он может гореть, если вот он, живой и здоровый. Плывет себе.

— Во сне он горел. Или в охмуреже том, в торчке. Тебе лучше знать. Ты взрослый и умный.

— Мне кажется, Коля, что ты временами умнее меня.

— То-то же.

— Потом я опять очнулся на этом самом месте. И пошел к туннелю.

— Так что, он прямо здесь горел, в канале?

— Я когда опять приторчал, был как бы в лодке, в море. Море такое теплое, солнце. Даже лучше желтой дороги. А потом я увидел «NIPER». Я обрадовался. Никогда не видел такого большого корабля. А потом он взорвался и сгорел.

— Что, сразу?

— В том-то и дело, что сразу. Потом еще плавали на воде дощечки и трупы. Зверев, пойдем отсюда. Я все, что знал, рассказал.

— Тогда пошли. А что в сорок четвертом доме?

— Ничего. Общежитие. Отвези меня домой. Я устал.

Опять экспресс и туннель, опять минута недоумения и свет белого дня.

Зверев пытался не заснуть. Прошлую ночь он провел в садовом домике в Синявине. Когда-то он был здесь у Крайнего в гостях, ловили рыбу на Зеленцах, потом пили водку у него дома, потом ходили ночью на огород за закуской. Теперь никакого Крайнего не было, он спал сном праведника на Волковом кладбище уже с год, жена его в Синявине не появлялась, а на участке копались соседи. Сейчас урожай был собран, никто больше консервов на дачах не хранил, так как, несмотря на сторожей, выносили за зиму все. Домики запирались на символические замки и часто становились местом ночлега бездомных. Сторож де-факто присутствовал, но из сторожки не вылазил, только громко брехала собачонка и пела Анна Емельянова в радиоприемнике.

Нашлись какие-то тряпки, одеяло ватное, нечистое, которое он скатал и положил под голову. Случился заморозок, и к утру Зверев совершенно продрог. Никакой печки топить было нельзя. В этом случае сторож бы несомненно наведался, а может быть, и не один.

Утром через «китайский телефон» вышел на Вакулина, вечером они встретились на квартире, про которую никто не знал в их конторе, Вакулин «сделал» ее только что. Можно было остаться здесь и отоспаться, тем более что температура тела под тридцать восемь не благоприятствовала собачьему образу жизни. Но во-первых, все меньше времени оставалось до концерта семьи Емельяновой, а во-вторых, Вакулина крепко прокачивали теперь на контакт со Зверевым, и то, что он «проверялся» и «отмывался» дочиста три дня подряд, не повышало шансы Зверева на выживание.

— Как бы мне на труп свой посмотреть?

— А нет никакого трупа.

— Что, ушел своими ногами?

— Да нет. Никого не допустили к нему, вывезли люди Хозяина, кремировали, захоронили с почестями.

— Я рад.

— Чему ты рад?

— Тому, что не лежал долго в морге. И что селезенку не вырезали.

— Ладно. Хватит о бренном. Есть человек из сорок четвертого дома. Женщина.

— Что за женщина?

— Проститутка.