В углу, на продавленном диване, под тонким одеялом мальчик. Живой, но спящий. Вакулин наклонился к нему, взял на руки. Пахнуло перегаром. Тот был, очевидно, мертвецки пьян и теперь потихоньку просыпался, моргал глазами, дрожали щеки на опухшей рожице. Пахнуло застоялым запахом немытого тела, фекалий, спирта. Звякнула цепочка. За левую лодыжку тот был прикован к батарее. Цепь длинная, чтобы до унитаза хватало…

Во второй комнате то, что и должно было быть в такой квартире: емкости, шланги, гидравлика простенькая, моечный автомат, бутылки в ящиках, пробки на столе, этикетки, полуавтомат для наклейки. Не цех, но приличная мастерская. На окнах занавески, а за ними мастерски вваренные решетки. Хозяева в отлучке. Вначале получили деньги, должно быть для пенсионеров хорошие. Потом поменьше. Потом по ножу в спину. Или угарный газ в гараже. Или арматурой по черепу. И в канал. Можно на свалку. Таких трупов по службе проходило столько за год, что мозг тут же выбрасывал с десяток вариантов.

Вакулин вернулся в комнату.

— Всем лежать. Встать только хозяину.

— Хозяин здесь ты, начальник.

— Сидел?

— А то как же?

— Теперь не сядешь.

— Конечно, не сяду.

— Ты меня не понял. Я тебя к утру расстреляю, сука… Какая сука! Кто знал еще? Все? Конечно, все! Всех перестрелять. Только раньше вы мне все расскажете. Все, что ни попрошу. С подробностями. С мельчайшими. — И Вакулин ударил «хозяина» ногой в пах. Ударил сильно и жестоко. Тот завыл, заскулил, как собачонка, повалился, запрыгал на корточках по полу. Тогда Челышков ударил его ногой по лицу, и молодой человек и вовсе потерял сознание.

— Всех в кандалы. Мальчика на квартиру лично товарища Зверева и охрану туда же. Родителям пока ничего не сообщать. Врача туда. Я приеду через час, когда протокол оформлю.

Мероприятие завершилось в пять часов сорок восемь минут утра по московскому времени.

Городок этот, между Клайпедой и анклавной границей, не городок вовсе, а поселок, где фильмы снимать про любовь и смерть, сидеть в баре и янтарь собирать после отлива, в мокрых водорослях, а после уезжать на автобусе в Кенигсберг или Палангу, а там аэропорт или другой транспортный узел, чтобы добраться до Питера или Москвы. Все это тысячу раз прокручено. Скромное обаяние молодой буржуазии. То, что предстояло сейчас проделать Звереву, и было похоже на кинофильм, а может быть, потом и снимет ловкий парень сериал. Жизнь и смерть капитана Зверева. Смерть-то вот она, рядом. Может быть, прошла только что, может быть, нужно ждать ее скоро. Смерть приходит по утрам. Она любит это время. По утрам приходит надежда. И тогда смерть из сонной и надоедливой потаскушки становится вдруг стремительной и молодой женщиной, привлекательной и зоркой. Надежда берется за ручку двери, а смерть уже с этой стороны, садится рядом, кладет руку на лоб или на другое место, в зависимости от обстоятельств и обоюдного желания.

Агентурное сообщение по Ларинчукасу Зверев получил накануне. Помогли старые товарищи по ведомству. Сообщение было конфиденциальным и передано с попутчиком из рук в руки. Йонас — мужик без царя в голове. Как болтался по стране и республике до переворота, так продолжает это непринужденное и вольное занятие и сейчас. На что жил, неизвестно. Немного челночил, немного торговал, писал красивые картинки на продажу, но без особого успеха. В Петербурге появлялся нечасто. Поскольку пару раз «влетал» с коммерцией, за ним в республике приглядывали. В последнее время жил в Вильнюсе на улице Субачаус, в районе Маркучай у своей знакомой. Семья Йонаса, кстати, отец бывший офицер Советской Армии, ныне директор маленькой фирмы, наполовину русский, мать наполовину латышка, наполовину литовка, работает в этой же фирме делопроизводителем. Других детей у Ларинчукасов нет. Дома появляется редко. Когда совсем нет денег или одолевает ностальгия. Зверев подумал: для того, чтобы составить такую ориентировку, нужно было изрядно потрудиться. В свою очередь он в следующий раз вывернется наизнанку, но узнает все, что возможно, для своего коллеги в Вильнюсе, Баку, Львове. Может быть, то, что называлось лукавыми начальниками несчастной страны единым экономическим пространством, все еще не рухнуло потому, что до сих пор существовала ментовская солидарность. От Владивостока до Варшавы. Честных милиционеров и полицейских выбивали пачками и по одному. Но каждый раз цепочка замыкалась, места прорывов перекрывались. И метастазы зла находили свои пределы, останавливали губительную работу, сжимались и замирали, выжидая.

В поселке Йонас жил по адресу Палангас, 3, а это значит возле шоссе, и по ночам слушал, как в саду падали яблоки. Что-нибудь там обязательно падало. У знакомых жил Ларинчукас. В гостях.

Они попробовали найти гостиницу, но ее здесь не было. Был мотельчик на четыре домика в пяти километрах к югу. Зверев не знал, сколько времени им придется прожить здесь. Нужно было найти Ларинчукаса и задать ему смешной вопрос: «Где Телепин?»

Квартира отыскалась вскоре, впрочем не по случаю. Здешние ангелы-хранители приглядывали за Юрием Ивановичем и его подругой. Подыскали местечко. Может быть, и адресок бы узнали телепинский, да вот все неожиданно случилось и некоторая необычность выпирала из просьбы Зверева, хотя внешне все как бы было в рамках производственной ситуации. Милицейский люд чуток на нюансы.

Время катилось к безмятежному долгому вечеру, за Ларинчукасом была установлена наружка, нашлось и на это время у друзей Зверева.

— Что будем пить? — спросил он Гражину.

— Я консерватор. Водку с апельсиновым соком.

— А я, пожалуй, выпью сухого вина. Бутылку. Или нет. Давай возьмем черносмородинового. Семнадцать градусов, три процента. Помнится, раньше оно было неплохим.

— А с водкой?

— Если для начала и немного. Пожалуй, и я так начну.

Ресторанчик смешной и мирный на три столика, не ресторанчик даже, а кафе, хотя нет, все же ресторанчик, где они коротали вечер единственными почти посетителями, был рад им всем своим чревом. Хозяева, как видно семейная пара, души в них не чаяли. Ели рыбу. Изредка приходили все же люди, выпивали стопку-другую и уходили. Городок проводил время в ресторане мотеля. Здесь был культурный эпицентр, здесь был сейчас цвет нации. Ближе к полуночи хозяин принес и зажег свечи. Немного погодя к столику подошел мужчина в черном вельветовом пиджаке и попросил прикурить. Зверев вышел вслед за ним из зала и узнал о том, что Йонас из дома не выходил и, по-видимому, мирно спит сейчас.

Уже под утро, когда он проснулся и не нашел Гражины рядом, посмотрел на часы — была половина пятого. Через тридцать две минуты она вернулась. Зверев прикинулся спящим. Утром, выйдя на минуту из дома за газетой и молоком, он узнал от ненароком оказавшегося рядом «случайного» знакомого из вчерашнего ресторанчика, что ночью Гражина посетила телефонную будку на автостанции и позвонила по неустановленному номеру, предположительно Ларинчукасу. После чего тот покинул дом на Палангас и на легковой машине «Жигули» зеленого цвета выехал в направлении Клайпеды.