— Петрович, в норме автомат.

— Эх, Витя, Витя, а ты бы стал стрелять, если бы увидел на руках ребёнка?

— Ну, спрашиваешь.

— Я молю Бога, что не стрельнул. Одно дело, душманы стреляют из зелёнки, с гор, из пещеры. Они туда пошли по своей воле, чтобы с тобой воевать. А этот, из своего дома. Он защищает, своих детей, жён от непрошеных гостей. Разницу усекаешь? Вот скажи, Витя, пришли к тебе люди с ружьями в дом, да мало что в дом, а идут в спальню и норовят поглядеть, какое у твоей жены нижнее бельё. Ты бы стал отстреливаться?

— Спрашиваешь, конечно, стал бы.

— Так и они, по их законам посторонний мужчина не должен заходить в женскую половину. Вот они берут винты и отстреливаются от таких гостей.

— Зачем же тогда попросил артиллеристов кишлак снести?

— Вынужден был из двух зол выбирать меньшее. Мне надо, чтобы сыновья к матерям вернулись.

К ним подошли двое, советник и командир афганского батальона. Советник поздоровался, протянув руку Бурцеву, а затем Васину.

— Зверьки совсем не хотят воевать, — сказал советник. Что будем делать, командир?

Афганец, не понимая русского, стоял и улыбался.

— Не знаю, что будете делать, — ответил Бурцев. — Им положено кишлак прочёсывать. Я своих бойцов туда не пущу, мне власти не велят зачистку делать. Я окружил, а они пусть чистят.

— Вот видишь! Иди, шмонай, чего лыбишься, обезьяна хренова, — сказал советник, при этом улыбнулся афганцу. Тот в ответ выставил все тридцать два зуба. Советник стал объяснять на пальцах, вставляя отдельные таджикские слова.

— Иди, — советник махнул рукой. Афганец не понял и продолжал стоять. Тогда советник стал махать в сторону кишлака рукой.

— Поднимай своих вояк. Идите, трясите вшивники. Ничего не понимает!

После долгих объяснений, афганец, наконец, понял и ушёл.

— Закурить найдётся? — спросил советник.

Васин достал пачку «Явы» и подал советнику. Тот достал сигарету и протянул открытую пачку Бурцеву.

— Он не курит, — ответил Васин за Бурцева, достал себе сигарету и сунул пачку в карман.

— Вы знаете, как их в армию набирают? — пыхтя сигаретой, сказал советник. — Перекрывают улицу в Кабуле, затем делают облаву — кого поймают, того и забирают. Привезут в часть, дадут автоматы, а к утру, половина разбежалась по домам. Ну, я пошел поднимать этих вояк.

Ещё около часа со стороны развалин слышались одиночные выстрелы, а потом всё стихло.

Новый год Бурцев встретил в кругу своих сослуживцев: заместители и командиры рот. Принесли с других палаток два стола и стулья. Столы сдвинули, накрыли простынями, получился длинный банкетный стол. Кто-то привез маленькую ёлочку и штук десять настоящих игрушек. Запах хвои и сверкание стеклянных шаров создавали уют и необычную обстановку в этой суровой военной жизни, напоминали о доме, о том, как когда-то отмечали в своих семьях самый прекрасный праздник.

На столе появилась водка и даже привезенное из Союза шампанское. В военторге купили колбасу, красную и чёрную икру, осетрину. Стол получался богатый, он ломился от фруктов. Кто-то умудрился достать огромную дыню. Было весело, друг друга поздравляли, желали скорейшего возвращения домой. Новый год встречали трижды: по Ташкенту, по Кабулу и по московскому времени. В это время, наверное, все военные, находящиеся в Афганистане, вышли из своих жилищ. В ночном небе Кабула был праздничный фейерверк из боевого оружия. Взлетали осветительные ракеты. Всё небо прочёркивали полосы трассирующих пуль. Земля ухала от взрывов ручных гранат, выстрелов пушек и разорвавшихся снарядов, которые с визгом летели в горы. Так мог дуреть только наш человек, находясь далеко, в самой экстремальной ситуации, где смерть ходила вплотную с ним и ее дыхание он ощущал у себя на затылке.

Спустя час после встречи Нового года по Москве — это было уже три ночи по-местному времени — всё стихло. Все начали потихоньку расходиться. Кто слаб, изрядно захмелев, повалился на кровать. Кто был посильней и пожадней к водке, продолжал пить.

Бурцев стоял на улице, втягивая ноздрями морозный воздух. Ночной Кабул как будто замер и только кое-где, как бы в судорогах, огромное чудовище извергало из себя небольшие струи огня. В морозной ночной тиши звуки доносились далеко, и Василий отчётливо слышал, как под ногами у часового поскрипывал выпавший за день снег. Возле палаток, где жили заместители командира полка, слышен был женский хохот. Такой непривычный в этой обстановке, он был как подарок в новогоднюю ночь, истосковавшимся по женскому голосу мужчинам.

— Не надо, Коленька, не надо. Ха. ха. ха!

И рядом другой.

— Коль, отпусти её. Зин, ну, пойдём.

Висевшая на деревянном, длинном шесте лампочка освещала подходы к палаткам. В её тусклом свете Бурцев увидел Миронова с двумя женщинами.

— Куда вы, девчонки, — лепетал полупьяный Миронов. — Приказ командарма, знаете? После восемнадцати выходить из городков нельзя.

— А мы, Коленька, оврагами. Тут вдоль оврага все наши части стоят, — сказала Зина, продолжая хохотать.