Николай Грибачев выступил в своем образе: предостерегающе посверкивая холодными белыми глазами, он сказал (примерно), что после исчезновения великого вождя бдительность не только не должна быть ослаблена, а, напротив, должна возрасти. Если кто-то из вражеских элементов, возможно, попытается использовать сложившиеся обстоятельства для своей работы, пусть не надеется на то, что стальная рука правосудия хоть сколько-нибудь ослабла…

Ужасное собрание. Великого «гуманиста» уже не было. Но страх, казалось, достиг своего апогея. Я помню зеленые, точно больные, у всех лица, искаженные, с какими-то невидящими глазами; приглушенный шелест, а не человеческую речь в кулуарах; порой, правда, демонстрируемые (а кое у кого и истинные!) всхлипы и так называемые «заглушенные рыдания». Вселюдный пароксизм страха».

Валерия Герасимова давно поняла, что происходит в стране, и возненавидела Сталина, а Александр Фадеев, по ее словам, искренне его любил, до последнего оставался, как было принято говорить, солдатом партии. Но и его отношение к Сталину со временем изменилось. Увидев после долгой разлуки Валерию Герасимову, он признался ей:

– Дышать стало легче.

А вскоре, осознав то, чему он был свидетелем и деятельным участником, Фадеев застрелился. Его старый друг писатель Юрий Либединский с горечью сказал:

– Бедный Саша, всю жизнь простоял на часах, а выяснилось, что стоял на часах перед сортиром.

Но тогда, в марте 1953-го, еще действовала инерция прошлой жизни. 12 марта «Правда» поместила статью Фадеева «Гуманизм Сталина». В ней говорилось:

«Сталин, как никто другой, определил великое гуманистическое значение художественной литературы как силы воспитания и перевоспитания человека в духе коммунизма, назвав писателей инженерами человеческих душ».

Через неделю, 19 марта, в «Литературной газете» появилась передовица «Священный долг писателя», написанная Константином Симоновым на пару с одним его сотрудником.

Они писали: «Самая важная, самая высокая задача, со всей настоятельностью поставленная перед советской литературой, заключается в том, чтобы во всем величии и во всей полноте запечатлеть для своих современников и для грядущих поколений образ величайшего гения всех времен и народов – бессмертного Сталина».

Фадеев и Симонов доложили в ЦК, что проводят очищение Союза писателей от евреев, хотя ставшие у руля страны люди спешили откреститься от наиболее одиозных сталинских акций и уже решили реабилитировать и выпустить из тюрьмы «врачей-убийц».

Руководители Союза писателей не угадали. После смерти вождя на Старой площади начались другие времена. Никита Сергеевич Хрущев был раздражен инициативой писателей. Новые руководители страны, освободившиеся от Сталина, вовсе не собирались играть роль его наследников и вообще хотели, чтобы панихида по нему побыстрее прекратилась.

Хрущев позвонил в редакцию «Литературной газеты». Симонова на месте не оказалось, он был на даче. Тогда Никита Сергеевич попросил соединить его с Союзом писателей и распорядился отстранить Симонова от руководства газетой. В исправление симоновской ошибки «Литературная газета» опубликовала новую передовицу, в которой говорилось, что главная задача литературы – показать «великие дела нашего народа, его борьбу за коммунизм».

После чего Константину Михайловичу позволили вновь руководить газетой, но недолго. Из «Литературной газеты» его переместили в журнал «Новый мир». Видимо, Хрущев воспринимал его как сталиниста, и Симонов чувствовал отношение первого секретаря, посему решил отказаться от всех административных должностей и даже уехать из Москвы на два-три года, что, впрочем, только пошло на пользу его творчеству. В начале 1958 года Константин Симонов попросился на прием к Хрущеву и через несколько дней оказался в его кабинете.

«После моих объяснений, почему я хочу уехать, – рассказывал Симонов, – Хрущев, прищурясь, спросил меня:

– А кто будет редактором в «Новом мире»?

Я ничего не ответил, только молча пожал плечами. Этот вопрос было не мне решать. Да и как-то не с руки на него отвечать. Но Хрущев, видимо, понял мое молчание по-своему: не то как упорство, не то как выражение обиды, и во второй раз спросил, уже напористо, с нажимом:

– Почему уходите от ответа? Сегодня работаете в журнале, а завтра хотите уехать. Вместо вас послезавтра надо на ваше место другого. Кого? Что вы сами-то об этом думаете? Не поверю, чтоб сами об этом не думали.

– Конечно думал, – ответил я и назвал того, о ком действительно думал все последние месяцы, собираясь расстаться с журналом: Твардовского…»

Александр Трифонович Твардовский во второй раз стал главным редактором «Нового мира». Симонов уехал из Москвы и написал трилогию, принесшую ему читательское внимание и Ленинскую премию: «Живые и мертвые», «Солдатами не рождаются», «Последнее лето».

Сразу после смерти вождя Шелепин с Семичастным предложили было переименовать ленинский комсомол в ленинско-сталинский. Эту инициативу одобрили на бюро ЦК ВЛКСМ и доложили в президиум ЦК партии. Опытные люди, но тоже не угадали новых веяний. Хрущев поздно вечером позвонил Шелепину домой и сказал: