Вдруг Дулин вспомнил, что они с дядей Толей в кабинете не одни и поглядел на Василису. Та с отсутствующим видом сидела в кресле у широко распахнутого в сад окна – там на ветвях старого гранатового дерева чистили перышки два красивых ванильно-желтых попугайчика с красными хохолками.

– Ну а вы кем хотели бы поработать, мадемуазель? – глядя на муромчанку масляными глазками перебесившегося холостяка, осведомился Дулин.

– Я? Вы про меня? – встрепенулась Василиса.

– Про вас, да. Кем работать желаете?

– Работать? Если по совести, то я... я не хотела бы пока работать... Я хотела бы отдохнуть. Если это возможно, – искренне сказала муромчанка.

Лицо у Василисы было таким изможденным, а глаза такими печальными, что Дулин, не задавая лишних вопросов, написал что-то на бланке с водяными знаками и державными орлами.

– Вот, – сказал он, протягивая бумагу Василисе.

– Что это?

– Направление в гостиницу для вас. Поживете там пока за казенный, то есть за клонский, счет, здоровье поправите, отоспитесь... Кстати, питание вам полагается трехразовое, как иностранной беженке из района военных действий, а ресторан там очень даже ничего. Пока все это не началось, я там сам, признаться, столовался. А что? На машине всего двадцать минут...

Глядя как всё понемножечку устраивается, дядя Толя с облегчением вздохнул и приобнял Василису за плечи.

Конечно, если Василиса будет жить в гостинице с трехразовым ресторанным питанием, причин волноваться за подопечную у него и правда не будет. И он сможет "бить гада", то есть джипса, со спокойной совестью, а не как человек, бросивший на произвол судьбы своего младшего товарища.

– Да ты не беспокойся за меня главное... Буду позванивать тебе по свободе! А там, глядишь, и вся эта заваруха закончится, – вполголоса сказал Василисе дядя Толя.

Василиса кивнула, хотя намерения беспокоиться в ту минуту вовсе не испытывала.

Какая-то сложная апатия овладела ей – похожая на сон наяву. Апатия, которая, если верить психологам, частенько накатывает от переизбытка впечатлений.

Тем временем, судя по красноречивым взглядам ассистента Дулина, он полагал встречу с героическими беженцами оконченной (тем более что бутылка "Арарата" уже опустела и переместилась под стол).

Дулин привстал со своего кресла и протянул руку дяде Толе для прощального рукопожатия.

– Что ж... Если вопросов больше нет... – сказал ассистент Дулин.

– Почему нет? Есть! – неожиданно даже для самой себя выпалила Василиса.

– Ну.

– А почему вы называетесь "ассистент Дулин"? – Василиса постучала ногтем по красивой черной табличке, стоящей на столе у их собеседника лицом к посетителям. – Чей именно вы ассистент?

– Чей? – чему-то своему усмехнулся Дулин. – Да какая вам разница, чей!

Василиса пожала плечами.

По сути, ассистент Дулин был прав: ей ведь действительно было без разницы.

В гостинице "Ипподром", куда привела ее бумага ассистента Дулина, Василисе понравилось почти все.

Чего только стоила большая двуспальная кровать, с резной высокой спинкой! (То, что кровать рассчитана на двоих, а не на одного, Василиса не догадывалась. Ей казалось, что величина кровати – это способ, которым хозяин выражает почтение к постояльцу.)

После крошечной койки в каморочке форта "Вольный", после такой же маломерной кроватки в общежитии Прибежища Душ имени Счастливой Звезды, эта кровать представлялась Василисе баснословно роскошной и вызывающе избыточной.

Впечатление царских почестей усиливали шелковые простыни гламурного нежно-розового цвета.

С одной стороны, они были непривычно скользкими – даже перевернуться с боку на бок было нелегко, проскальзывала попа!

Но, с другой стороны, они так приятно холодили тело! И давали такой нежный отблеск, хоть снимайся для каталога нижнего белья (один такой московитский каталог, как величайшую эстетическую реликвию, как-то демонстрировала Василисе ее соседка по общежитию Прибежища Душ имени Счастливой Звезды по имени Лили)! Ах...

Там, в этой-то шелково-розовой кровати, Василиса и открыла для себя тайное девичье счастье – засыпать нагишом.

Правда, дело тут было не столько в возросшей внутренней раскованности. Сколько в том, что никакой ночной рубашки или пижамы со щенками у Василисы не водилось и в помине. Как и денег на покупку рубашек и пижам...

Помимо простыней и кровати, сердце Василисы завоевало то обстоятельство, что стены ее номера были украшены старинными фотографиями заслуженных ипподромных лошадей и жокеев-победителей.