Муратов уже пил чай в своей маленькой каюте, когда вбежал сигнальщик и доложил о сигнале.

И в ту же минуту Муратов услышал команду вахтенного мичмана:

— Свистать всех наверх. Сниматься с якоря!

Боцман просвистал и повторил команду.

Муратов выскочил на мостик.

Скрывая волнение, серьезный и, казалось, спокойный, он крикнул:

— На шпиль! Гребные суда поднять!

Матросы работали вовсю. Муратов не кричал, не ругался, как обезумевший. Он был строг, случалось, наказывал, но не “зверствовал”.

И матросы были довольны своим командиром.

Не прошло и десяти минут, как все гребные суда были подняты.

Еще оставалось минут пять, чтобы якорь отделился от грунта, — стал на “панер”, — и шкуна, одетая парусами, пошла.

“Щенок мой!” — подумал Муратов.

Он слышал отчаянный окрик с “Ястребка”: “Баркас, баркас!” и обезумевший крик: “Запорю!” — Очевидно, баркас не был еще поднят на “Ястребке”, когда на “Ласточке” уже поднимали. И у “Ласточки” несколько минут впереди. Он обернулся назад — взглянуть, что на “Ястребке”. Но “Ястребок” стоял в линии последним, и за другими судами, стоявшими в кильватере, — нельзя было видеть, что делается на “Ястребке”.

Эти последние минуты казались Муратову вечностью.

И самолюбие моряка, и щенок — по справедливости его щенок, — и честь “Ласточки”, и честь его команды, которая может быть отличной и без модной жестокости, и незаглохшее чувство разочарования в друге, — все это волновало Муратова, и он желал победы, точно чего-то необыкновенно важного, решающего его судьбу.

И он невольно перекрестился и прошептал: “Слава тебе, господи”, когда раздался голос боцмана: “Панер”, и “Ласточка” тронулась…

Вдруг друг побледнел и, казалось, не верил глазам.

Мимо “Ласточки” несся, почти лежа на боку и чертя подветренным бортом воду, красавец “Ястребок”, имея на своей высокой мачте всю парусину незарифленной и на бугшприте все кливера.

У наветренного борта стоял Быстренин, красивый, но слегка побледневший, улыбающийся, казалось, торжествующий, и, снимая фуражку, крикнул Муратову:

— Щенок мой!

— Твой! Ты — волшебник! — ответил Муратов.

Забирая ходу, тендер летел к выходу с рейда.

Шкуна летела за ним, нагоняя его.

Тогда на “Ястребке” подняли “топсель”. Тендер совсем лег на бок.

На флагманском корабле взвились позывные “Ястребка” и сигнал: “Адмирал изъявляет свое удовольствие”.

“Правильно. Молодчина Быстренин!” — подумал Муратов, любуясь бешеной отвагой друга и все еще недоумевая, как он мог так скоро поднять баркас и раньше сняться с якоря.

Мичман с “Ястребка” проболтался о потоплении баркаса, и “штука” Быстренина стала известной в Севастополе.

Многие моряки восхищались выдумкой Быстренина.

Старый адмирал, начальник пятой дивизии, потребовал Быстренина на флагманский корабль.

Лейтенант вошел в адмиральскую каюту далеко не в приятном настроении.

Адмирал подал руку Быстренину и сказал:

— Находчивы, молодой человек, и лихо управляетесь “Ястребком”, — хвалю-с.

Но старое, сморщенное лицо адмирала было серьезно и сделалось строгим, когда старик продолжал:

— И все-таки объявляю вам строгий выговор-с. Понимаете, за что-с?

— Понимаю, ваше превосходительство! — ответил Быстренин и самолюбиво вспыхнул.

— Впредь не фокусничайте. Нехорошо-с. Что бы вы сделали, если бы баркас был вам нужен в те дни, когда были в море? Я отдал бы вас под суд-с. И не пощадил бы… Служба — не фокусы…

И после паузы прибавил:

— Слышал-с, держали пари?..

— Точно так!

— Так ведь вы и проиграли… Не так ли-с?

— Разумеется… И щенок — не мой.

— Я был уверен, что вы так поступите! — мягче промолвил старик и, подавая руку Быстренину, сказал, что он может идти.

Через неделю “Ласточка” возвратилась в Севастополь из крейсерства у кавказских берегов.

Быстренин тотчас же поехал к Муратову и после первых приветствий сказал:

— Пари ты выиграл, Алексей Алексеевич! Щенок твой…

— Почему?

Быстренин рассказал, почему он раньше снялся с якоря, и прибавил:

— Не сердись, Алеша, увлекся…

Хоть Муратов и не сердился, и друзья продолжали болтать, но оба почему-то почувствовали, что между ними вдруг пробежала кошка.