Приближалось время начала аукциона. Аукционист влез на стул и объявил первый лот — старый плуг. Ингмар продолжал стоять, не двигаясь, словно был не человеком, а каменным изваянием.

«Боже мой, хоть бы он ушел! — думал народ. — К чему ему смотреть на все это разрушение? Ингмарсоны никогда не поступают, как все люди».

Раздался первый удар молотка. Видно было, как вздрогнул Ингмар, словно удар пришелся по нему, но остался на своем месте, и только легкая дрожь пробегала по его телу при каждом ударе.

Две крестьянки прошли мимо матушки Стины, как раз обсуждая Ингмара.

— Если бы он посватался к богатой девушке, то у него хватило бы денег купить Ингмарсгорд, но он хочет во что бы то ни стало жениться на учительской Гертруде, — говорила одна.

— Да, надо быть богачом, чтобы обещать Ингмарсгорд в приданое за дочерью, — отвечала другая. — Они не смотрят на то, что он беден, зато он старинного, почтенного рода.

— Да, не всякому выпало быть сыном Ингмара-старшего.

«Какое было бы счастье, если бы у Гертруды были деньги и она могла помочь ему!» — думала матушка Стина.

Скоро земледельческие орудия распродали, и аукционист перешел на другую сторону двора, где лежали домотканые изделия. Тут были полотенца и пологи к кроватям, он высоко поднимал их, и солнце играло на вязаных тюльпанах и пестрых тканых каймах.

Ингмар невольно открыл глаза и увидел развевающиеся ткани. Матушка Стина заметила его тусклые, покрасневшие глаза; он обвел ими царящее кругом разорение и, снова их закрыл.

«Я еще никогда не видела человека в таком горе, — сказала одна крестьянская девушка. — Мне кажется, он умирает. И зачем он остается тут и мучает себя?»

Матушка Стина поднялась с места, ей хотелось крикнуть, что так нельзя, что аукцион нужно прекратить, но потом она снова опустилась на свое место. «Я должна помнить, что я женщина бедная и незначительная», — вздохнула она.

На дворе вдруг стало как-то странно тихо, и матушка Стина невольно оглянулась кругом. Тут она увидела, что Карин Ингмарсон вышла из дому. Теперь было ясно видно, как относятся люди к Карин и ее поступкам; когда она шла по двору, все отшатывались от нее, никто не протянул ей руки и не сказал ни слова, все глядели на нее молча и недружелюбно.

Карин выглядела усталой и похудевшей, она шла, сгорбившись больше обыкновенного. На ее щеках горел нездоровый румянец, и вид у нее был такой же удрученный, как во время ее жизни с Элиасом.

Карин вышла, чтобы пригласить матушку Стину войти в дом:

— Я не знала, что вы здесь, матушка Стина.

Матушка Стина начала отказываться, но Карин уговорила ее.

— Теперь, когда мы уезжаем, должны быть забыты все ссоры, — сказала она.

Когда обе они шли к дому, матушка Стина решилась заметить, что, вероятно, для Карин это тяжелый день. Карин вздохнула, но ответила отрицательно.

— Я не понимаю, как у вас хватает духу распродать все ваше имущество.

— Именно то, чем дорожишь больше всего, и надо отдать в жертву Господу, — сказала Карин.

— Люди все-таки находят это странным, — начала матушка Стина, но Карин перебила ее словами:

— Господь, вероятно, тоже нашел бы странным, если бы мы захотели утаить хоть что-нибудь из того, что Он дал нам.

Матушка Стина закусила губы и не могла принудить себя сказать еще что-нибудь. Так и пропали все упреки, которые она приготовила для Карин. Все существо Карин было проникнуто таким достоинством, что ни у кого не хватило бы мужества порицать ее.

Когда обе женщины поднялись на широкие ступени балкона, матушка Стина дотронулась до руки Карин:

— Вы видели, кто там стоит, Карин? — спросила она, указывая на Ингмара.

Карин согнулась еще ниже, она старалась не глядеть в ту сторону, где стоял Ингмар.

— Господь укажет ему выход, — прошептала она.

В комнатах, несмотря на аукцион, почти все оставалось по-прежнему, потому что кровати и скамьи были прибиты к стенам и их нельзя было сдвинуть с места. На полках не блестела медная посуда, кровати стояли пустые, без покрывал и перин, а выкрашенные в голубой цвет дверцы шкафов, которые прежде часто стояли полуоткрытыми, чтобы гости могли любоваться на хранящиеся в них серебряные кофейники и чаши, были теперь плотно затворены в знак того, что в шкафах не осталось ничего, на что стоило бы посмотреть.

Единственным украшением стен оставалась картина, изображающая Иерусалим, в этот день снова окруженная свежим венком из зелени.

Большая комната была полна народа. Тут были родственники Карин и Хальвора и их единоверцы. Одного за другим их подводили с большими церемониями к столу, на котором стояло угощение.

Дверь в соседнюю комнату была закрыта, там шли переговоры о продаже самого имения. Говорили громко и горячо, особенно волновался пастор.

В большой горнице говорили мало и то шепотом. Все и мыслями и душой были в соседней комнате, где решалась судьба имения.