Тут Георгиевские глаза, что напротив, уткнулись в ладони и Георгиевец на весь зал зарыдал. И пошли по рядам всхлипывания и рыдания, двое конвойцев рухнули на пол. Из-за всего этого конец Его обращения почти не был слышан.

А последние слова Его звучали так:

– Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах любовь к нашей Великой Родине. Да благословит вас Господь Бог, и да ведет вас к победе Святой Георгий Победоносец!

Это обращение должно было быть опубликовано, о чем Государь сообщил, как о последней Своей воле, Алексееву. Тот Его воли не исполнил. Зато он исполнил волю Бубликова, чтоб поставить кордон на перроне для непропуска «нежелательных элементов» к Царскому поезду. Когда Государь обошел в зале всех, и рыдающих и угрюмо молчащих, и подошел к Алексееву, генерал Цабель подумал, что он бы на месте бывшего Царя, зная о всех Алексеевских кознях, непременно бы его ударил вместо рукопожатия. Но, видя, как Тот тепло обнимает Алексеева, решил, что – нет, не знает Он ничего, или не понимает. Лица Государя Цабелю не было видно, зато его очень отчетливо видел дрожмя дрожащий генерал Алексеев. Лицо Прощающегося выражало одно – абсолютное прощение. Так прощать может только абсолютно чистая душа, после прощения она не помнит зла, в ней нет и не может быть никаких остатков обиды и желчи. Они сожжены огнем прощения, и горячий пепел от него уже собран на головах нераскаянных прощенных…

Перед тем, как идти на митинг, генерал Цабель зашел в кабинет к своему приятелю, барону Штакельбергу, церемониймейстеру при Ставке.

– Слушай, мне велено на этот митинг тащиться и одновременно велено Царские вензеля с погон снять. Что думаешь?

Штакельберг растерялся:

– Не понял: а что я могу тут думать? С меня мои вензеля только сорвать могут. Но только с моего трупа.

– Тебе хорошо, тебе на митинг не идти.

– Не ходи.

– Приказ.

– Выполняй.

– А вензеля?

– А насчет вензелей… тебе их может повелеть снять только Тот, Кто их тебе вручал. Пока не увезли Его, иди, спроси.

Генерал Цабель задумался.

– Нет! Все мои солдаты их наверняка уже содрали… – тут в дверь вошел курьер, старый Преображенец. – Слушай, – обрадовано обратился к нему генерал Цабель, – помоги мне вензеля снять. Нельзя появляться на солдатском митинге с вензелями «Н».

Курьер вытаращил глаза и отшатнулся:

– Да вы что!.. Прошу прощения… Не то что помогать, не дай Бог и смотреть!

И тут генерал Цабель громко обратился к барону Штакельбергу:

– А стоит ли становиться трупом, чтобы сохранить вензеля?

Тот поднялся и так же громко обратился к генералу Цабелю:

– Не стоит затруднять себя вопросами, Ваше Превосходительство, – он нервно застегнул верхнюю пуговицу на кителе. – На тему о вензелях у нас нет общих точек соприкосновения, и не будем их искать. И, извините, у меня дела.

– Дела у него, у меня, будто их мало… – забормотал тихо генерал Цабель, снимая шинель и начиная ковырять вензель. – Во прикрепил… никак… ножиком придется…

И тут услышал новое к себе обращение барона Штекельберга:

– Извольте немедленно покинуть кабинет, Ваше Превосходительство! Для этой процедуры извольте пройти в общественный туалет на базаре, где вас ждет митинг!!!

«Да ладно тебе», – хотел ответить по-простому генерал Цабель, он уже ухватил подвернувшимся гвоздиком перекладинку буквы «Н», но, подняв глаза на барона, понял, что любое слово, им сейчас в ответ произнесенное, это – дуэль. А то и просто пристрелит. Генерал Цабель, держа шинель в руках, вышел из кабинета.

До общественного туалета на базаре идти не пришлось, для этой процедуры место нашлось у генерала Пожарского – тот принял с удовольствием, вполне вошел в положение, да еще и помог. Когда же он оказался на базаре, где уже бушевал митинг и подошел к своим солдатам, то оторопело замер: все его солдаты были в вензелях! Вензелей не было только на нем и на начштаба полка бароне Нольде. Ближайшие солдаты, обернувшись на своих подошедших начальников, тоже оторопело замерли. И безотчетно, за ближайшими стали оборачиваться остальные, и вот уже весь полк смотрит на своих потерявшихся начальников, а у генерала Цабеля мелькнула сожаленческая мысль о том, что вот нет у него ничего в жизни, к чему бы он относился так, как барон Штакельберг к своим Царским вензелям.

Глава 10

После того, как генерал Цабель ушел, барон Штакельберг твердо решил не дожидаться нового (старого) Верховного, но писать рапорт и – вон отсюда! С церемониймейстерской должностью он совмещал обязанность начальника канцелярии Двора. Ни одна из этих должностей теперь не нужна, а один вид нового (старого) Верховного теперь может для него (для обоих) кончиться очень непредсказуемо. Единственного, кого даже другом считал, Воейкова, по приказу Алексеева увезли, митинговые страдания и срывание вензелей только в гору могут идти, а терпеть все это – нет уже никаких сил. И теперь твердо решил: Царский вензель с родным «Н», коли слово сказал, точно с него только с мертвого снимут, и дорого посягнувшим обойдется сие действо.

Прощание с Воейковым было очень тягостным.

– Хотел разделить судьбу Государя, обещал Ему это, получил согласие, и – на тебе!

– Ну, что ж теперь, за поездом, что ли, бежать? – угрюмо сказал на это барон Штакельберг. – Ведь знаешь, все, кто окажется в вагонах из сопровождающих не из думского списка, будут просто из вагонов выбрасываться. «Бескровная»!.. Главное, не задирайся по дороге и помни, что за тобой обязательно охотиться будут. Что думцы, что совдеповцы – они твою фамилию наперегонки склоняют… Ну, ничего, зато похудеешь в дороге! Тебе б не мешало, твои мускулы жирком обрастать стали.