— А они в кино все с бородами. На ученого вроде бы не смахивает, на космонавта тем паче. Кто ж тогда еще, как не партизан?

— Долгожитель это! Понимаете? Эйвазов его фамилия. Больше ста пятидесяти лет прожил. Понимаете? Он родился, когда еще Пушкин жил!

— Да что ты! — женщина даже руками всплеснула. — Вот намаялся, сердечный! Это правильно, что его на марке пропечатали.

Но тут в ее глазах вновь мелькнуло подозрение.

— Откуда ж ты про него все знаешь, если только сейчас нашел? Нет, парень, хитришь ты что-то! А ну, не вертай головы, гляди прямо!

— Хитрю, — подчиняясь ее приказу, покорно согласился Юраня.

И рассказал этой незнакомой старой женщине все. Та слушала внимательно, не перебивая, а, когда он замолчал, тяжело вздохнула:

— Что совесть-то с человеком делает, а? Скажи на милость!

Она вышла из-за перегородки, положила маленькую, теплую руку на его опущенную голову, зашептала:

— Не терзайся, слышь, парень! Да если б каждый за свои грехи так убивался, грехов бы давным-давно не было! Я седьмой десяток живу, всякого насмотрелась, да и самой крутиться приходилось. Ах, приходилось… Помню, в сорок шестом, сразу после войны…

Но рассказывать о своих послевоенных грехах не стала, протянула ему раскрытый кляссер:

— Я тебе, парень, вот что скажу, а ты меня, старую, послушай! Нет за тобой больше греха, понял? Искупил ты его! Снял со своей души, понял? И старик тебе о том же говорит, он с моими словами согласный! Вишь, как по-доброму смотрит!

Юраня поглядел на мудрое лицо Эйвазова. Тот улыбался в свою седеющую столетнюю бороду и одобрительно кивал ему головой.