Шрифт:
«Никита Сергеевич!
Прости меня за все и за то, что настоящим частным письмом обращаюсь к тебе.
Пишу это письмо к тебе в надежде на твою помощь. Я написал прилагаемое при этом заявление в Президиум ЦК. Состояние мое до крайности тяжелое, таково, что я стал инвалид. Прошу тебя — помоги мне.
Президиуму ЦК известно, что я тяжело болен.
В результате болезни и перенесенной тяжелой операции (удаление желчного пузыря), а также в связи с перенапряжением нервной системы у меня наступило крайнее истощение нервной системы и здоровья. Я в настоящее время стал полностью нетрудоспособным. Работать я не могу. Мне это тяжело признать, но это так. Я не вижу другого выхода, как обратиться к Президиуму ЦК с просьбой дать мне возможность восстановить силы и трудоспособность.
Я обращаюсь к Президиуму ЦК с просьбой оформить меня временно на пенсию с освобождением от работы. Очень прошу удовлетворить мое настоящее ходатайство».
Но на пенсию его не отпустили. Из протокола заседания президиума ЦК № 163:
«Предоставить т. Булганину Н. А. по состоянию здоровья отпуск на один месяц».
В августе его отправили из Москвы в Ставрополь председателем совнархоза. В рамках хрущевской реформы упразднили десять общесоюзных и пятнадцать союзно-республиканских министерств. Все подчиненные им предприятия передавались на места — по всей стране образовывались советы народного хозяйства, которые подчинялись непосредственно правительству.
«Встретили его ставропольчане тепло, — вспоминал Михаил Сергеевич Горбачев, тогда еще второй секретарь крайкома комсомола. — По утрам, когда Булганин приезжал на работу, у здания совнархоза собиралась толпа — иногда до нескольких сот человек».
Но это вызывало гнев первого секретаря крайкома Ивана Кононовича Лебедева, склонного к сквернословию и хамству. Он прилюдно кричал на Булганина:
— Подыгрываешь отсталым настроениям? Что, приехал сюда демократию разводить?
«Лебедев буквально третировал его, — писал Горбачев, — собирал о нем сплетни и слухи, вытаскивал на бюро за малейший промах, пытался снять с поста председателя совнархоза и направить директором небольшого заводика».
Это были трудные годы для Булганина. В сентябре 1958 года на пленуме ЦК его вывели из состава президиума. В ноябре указом президиума Верховного Совета из маршалов понизили до генерал-полковника. На декабрьском пленуме ему пришлось вновь каяться за прежние грехи.
— Когда в 1957 году активно развернулась антипартийная деятельность Маленкова, Кагановича, Молотова и Шепилова, — признавался Булганин, — я присоединился к ним, поддержал их и стал их сторонником и соучастником. Будучи тогда председателем Совета министров, я оказался не только их соучастником, но и номинально их лидером. Антипартийная группа у меня в кабинете собиралась, сговаривалась о своей антипартийной фракционной работе.
Тридцатого декабря 1958 года генерал-полковника Булганина отправили в отставку. Но он оставался членом ЦК и еще год проработал. В феврале 1960 года Николая Александровича отпустили на пенсию. Пенсию дали хорошую, персональную союзного значения. К нему у Хрущева меньше всего было претензий. Булганина единственного из всех участников «антипартийной группы» не исключили из партии.
Глава седьмая
НИЗВЕРЖЕНИЕ С ОЛИМПА
Екатерина Алексеевна Фурцева стала второй после Елены Дмитриевны Стасовой (она была секретарем ЦК в 1919–1920 годах) женщиной, оказавшейся на высшем партийном посту. Секретариат ЦК ведал повседневной работой партийных комитетов, проверкой исполнения решений съездов и пленумов, решений политбюро, кадровыми делами. В практической жизни никакое сколько-нибудь важное назначение не производилось помимо секретариата. Ни одно министерство или ведомство в стране ничего не могло предпринять, не получив предварительного согласия секретариата ЦК.
В советские времена значение секретариата ЦК никому не надо было объяснять. Однажды Сталин, отдыхая в Мацесте, пошутил в узком кругу:
— История делится на три периода — матриархат, патриархат и секретариат…
Избрание секретарем ЦК резко изменило положение Фурцевой. Когда пленум окончился, Екатерину Алексеевну стали поздравлять коллеги — первые секретари, жали ей руку, желали успеха. Из зала ее пригласили пройти в комнату президиума, где собиралась партийная верхушка. Здесь пили чай с бутербродами и пирожными, обменивались мнениями. Начался новый раунд поздравлений — на сей раз Фурцевой пожимали руку те люди, чьи портреты трудящиеся по праздникам носили на Красной площади. Она стала одной из них.
После пленума Екатерина Алексеевна вернулась в свой старый кабинет в горкоме. В приемной ее ждал офицер Девятого (охрана высших должностных лиц) управления КГБ — прикрепленный к ней охранник, который станет неотлучно сопровождать ее повсюду. Хрущева сопровождала еще и машина охраны. Остальным руководителям партии полагался один охранник.
Как первый секретарь горкома Екатерина Алексеевна и так была обладателем всех благ, доступных только чиновникам высшего ранга. Но секретарю ЦК полагались не только охрана, но и большая квартира — величайшая ценность по тем временам, персональная машина, поликлиника и больница на улице Грановского, а также собственный врач…
Ей тут же подобрали государственную дачу.
«Первое, что поменялось, — это дача, — вспоминала ее дочь. — Появился отдельный дом, за отдельным забором. Совершенно новый для моего глаза стиль: конюшня, баня, теплица, катера и даже открытая машина…»
К ее услугам были правительственные резиденции по всей стране и заграничный отдых. Одни предпочитали курорт в Карловых Варах в Чехословакии, другие ездили к Черному морю. В отпуск или в командировку Фурцева летала не рейсовым, а спецсамолетом. Ни за дачу, ни за отдых в государственной резиденции платить не надо было. Девятое управление КГБ взяло на себя не только заботу о безопасности Екатерины Алексеевны, но и бытовые проблемы — ее собственные и всей семьи.