– Поезжай на Александерплац. Будешь расторопным – получишь две марки за скорость!

Унылое выражение тотчас сменилось откровенной заинтересованностью.

– Это мы мигом! – пообещал парень и весело взмахнул вожжами.

Леонид Варнаховский невольно хмыкнул, подумав о том, что немецкие извозчики мало чем отличаются от российских, а за серебряную монету готовы отвезти хоть к черту на рога. Впрочем, с этим стоит повременить…

Прежде чем коляска свернула за угол, он успел заметить, как Валерий Христофоров, закинув сумку за плечо, вышел из дома, торопливыми шагами пересек двор и распахнул калитку. В какой-то момент он приостановился у самого выхода, словно размышлял, а стоит ли делать решающий шаг, а потом, разок оглянувшись на брошенный дом, вышел на улицу и зашагал в противоположную сторону.

Леонид Варнаховский почувствовал облегчение. Худшее уже позади.

Полицейская карета повернула на Фридрихштрассе и остановилась точно у четырнадцатого дома. Калитка была настежь распахнута. Гельмута Вольфа охватило тревожное предчувствие.

– В этом доме? – повернулся он к арестованному, и Клаузен мелко закивал, сохраняя угодливое выражение:

– Именно так, господин начальник полиции. Там пролетка была, – кивнул он на противоположную сторону дороги, – я из-за нее наблюдал.

Шестеро полицейских, следовавших за Вольфом в соседней карете, уже повыскакивали на землю и заторопились в сторону дома. Через окна соседних домов на группу блюстителей порядка поглядывали любопытные. Район тихий, почти не упоминался в криминальных сводках, а потому происходящее представлялось диковинным.

Один из полицейских, подкравшись к двери, слегка потянул ее на себя. Дверь легко открылась, показав темный узкий проем. Еще одна скверная примета. По всей видимости, хозяин отсутствовал.

Уже не таясь, полицейские вошли в дом.

Снаружи дом виделся небольшим, очень уютным, с хорошо ухоженным садом; по периметру изгороди произрастала густая сирень, опьяняя дурманящим ароматом. Внутри дома обстоятельность. В комнатах чисто, каждая вещь лежит на своем месте. Очевидно, что хозяин большой аккуратист. В то же время становилось понятно, что он покидал дом в спешке: в чугунном котелке остывала рассыпчатая картошка, а на столе стояла чашка с наполовину выпитым кофе.

В доме не было ничего такого, что могло бы указать на присутствие фальшивомонетчика: ни образцов чеканных монет, ни заготовок, ни металлических прутьев… Обыкновенный дом, каких на окраине Берлина не одна сотня.

Полицейские обескуражено посматривали по сторонам. В этот момент они напоминали сорванцов, забравшихся в соседний огород, – вот сейчас объявится хозяин и устроит баловникам добрую трепку!

– Обыскать весь дом, – распорядился начальник полиции. – Чеканный станок должен быть где-то здесь.

Полицейские разошлись по комнатам и принялись тщательно обследовать каждый метр площади: простукивали стены, перекрытия, вскрывали полы. Пошел четвертый час поисков, однако обнаружить станок не удалось.

– Ищите, – в который раз приказывал Вольф, – он должен быть здесь! Подвал хорошо осмотрели?

– Да, господин начальник полиции, простучали каждый камень; кроме нескольких ящиков марочного вина, там ничего нет, – вытянулся по-военному начальник поисковой группы Мартин Альтшулер, отчего-то чувствовавший себя виноватым.

– Пока не найдем этот чертов станок, мы не сделаем отсюда и шагу! – пообещал Вольф.

Гельмут Вольф спустился в подвал, лично простучал все стены, но в ответ раздавался лишь глухой негромкий звук, свидетельствующий о монолитности. В подвале было сыро, на потолке толстым слоем нависала плесень. Слегка попахивало вином, однако ни разбитых склянок, ни черепков не видать. Хозяин был рачительным человеком и держал подвал в надлежащей чистоте.

Два часа назад был допрошен владелец дома. Как выяснилось, дом он сдал год назад мужчине, назвавшемуся французским гражданином Рауль-Дювалем Трезеге. Внешне постоялец напоминал того типа, что был описан Клаузеном. Платил француз исправно, выглядел весьма доброжелательно, а подозревать его в чем-то противозаконном, тем более в чеканке фальшивых денег, просто не приходило в голову. Правда, он мог позволить себе вино стоимостью в сотню марок за бутылку, но подобное чудачество преступлением не считалось. Даже для прижимистых французов.

Гельмут Вольф поднялся в комнаты. Было видно, что полицейские устали, и накопившееся раздражение удерживало лишь присутствие высокого начальства. В разных местах комнаты валялись вывороченные половые доски, в центре комнат стояли отодвинутые от стен секретеры и шкафы; картины, зеркала, фотографии лежали в углу, сваленные кучей; небольшие репродукции Берлина, семейные портреты в золоченых рамах, большое старинное зеркало – все это выглядело ненужным хламом. В дальних комнатах дома продолжало раздаваться мерное постукивание. В небольшой гостевой свернут персидский ковер, под ним широкие половицы, простуканные неоднократно.