– Не спеши, Степан! Я говорил тебе – повоюем!

– Хе, дорогой Евгений Иванович! Овца с волком тягалась – одна шерсть осталась! Завтра же на работу не выйду. Загнись она, свёкла эта, – и в глазах сверкнули слёзы.

А через неделю на заседании правления Дунаев внёс предложение исключить Плахова из колхоза «за систематическую неявку на работу без уважительных причин». Присутствовавший Бобров поднялся, сказал запальчиво:

– Вы, Егор Васильевич, знаете, почему не выходит на работу Плахов. Обидели человека!

Вскочил Кузьмин, погладил лысину, подёргал своими мохнатыми бровями:

– Не в своё дело лезете, Евгений Иванович! Члены правления знают Степана, давно его знают. Зарвался Степан, всё на собственный манер живёт. Я поддерживаю предложение Егора Васильевича. И люди нас поддержат. Надоело со Степаном возиться.

Только Иван Дрёмов, бригадир, вздохнул искренне:

– Хорошего работника теряем, Егор Васильевич!

Егор выскочил из-за стола как ужаленный, с досадой бросил ручку на стол, она со стуком упала на пол:

– Что вы все взялись: хороший работник, хороший работник… Неделю на работе не появляется! А почему? Тут агроном намекает, что я виноват. Да, я предложил Степана на комбайн перевести. И правильно, считаю, предложил. Хлеб ждать не будет.

– Но у нас другие механизаторы есть, – сказал Иван.

– А ты помолчи, если с бригадой управиться не можешь! В прошлом году мне твой Парамонов нервы мотал, и в этом хочешь.

– Да за дело мотал, – не успокоился Иван, – правильно возмущался. В колхозе уборка, а машины на профилактории работают, зерно с поля хоть в мешках таскай…

– Ты что, против профилактория?

– Против, – решительно сказал Иван, и даже Бобров удивился его смелости. Кажется, ещё один честный человек есть в колхозе, кто Егору в рот не заглядывает.

– Ну-ну, – дёрнулся Егор, – любопытно, почему ты против?

– Против – и всё, надоела показуха.

– О какой показухе толкуешь? Сам секретарь обкома товарищ Безукладов, – Егор с явным удовлетворением произносил слова, с оттенком гордости, – эту нашу, можно сказать, инициативу поддержал, сейчас стройку курирует, а ты в этом показуху увидел…

– Так и есть показуха, – не сдавался Иван, спросил дерзко: – А он, ваш товарищ Безукладов, с народом посоветовался? Может быть, ему, народу, не профилакторий на Струительном озере, а, скажем, душевые в мастерских? С работы трактористы идут – ни кожи ни рожи…

– Может, им, трактористам твоим, бассейну ещё соорудить, – Кузьмин ехидно взглянул на Ивана, – чтоб нырянья-купанья всякие устраивать?..

– Ладно, – поднял руку Егор, остановил спор, – мы сегодня не этот вопрос обсуждаем. Если вас, товарищ Дрёмов, сильно волнует профилакторий, то в другой раз полную ясность внесём. Сейчас о Степане Плахове разговор…

– Гнать его, – взвизгнул Кузьмин.

Словно глухонемые собрались в кабинете Дунаева: косят взглядом на председателя, сопят, как тяжкий воз с сеном в гору волокут, только Кузьмин крутится на стуле, всем своим видом подчёркивает нескрываемое пренебрежение к главному агроному. В свои шестьдесят он сейчас больше на какого-то юродивого похож – лысый, лицо одутловатое, морщинистое, и брови как приклеенные. Раньше при царях шуты служили. Вот и тут при Дунаеве в качестве шута Балакирева состоит.

Только двое – Бобров и бригадир Дрёмов – проголосовали против исключения Плахова из колхоза. Видно, и в самом деле плетью обуха не перешибёшь. Злая мысль мелькнула в голове, – а может быть, Дунаеву такие, как Плахов, и вовсе не нужны? При безропотной покорности легче жить припеваючи…

На шкафу увидел Бобров покрытую пылью папку, ту самую, в которой собраны материалы Николая Спиридоновича, и усмехнулся: видимо, не нашлось времени у председателя прочитать, лежит на том же самом месте. И выходя из кабинета, он, повернувшись к Дунаеву, спросил:

– Возьму?

– Возьми, возьми, Женя, – подчёркнуто миролюбиво ответил Дунаев.

Он возвращался домой на закате. В разрыве туч перед самой землёй показалось воспалённо-красное солнышко, и Евгений Иванович с тихой грустью улыбнулся: видимо, даже светилу стыдно за земные дела.

Около своего дома на лавочке сидел Николай Спиридонович, и Бобров завернул к нему. Было немножко странным видеть его в валенках – на улице сухая, обжигающая теплынь, какая устанавливается в уборку, с полей плывёт запах свежеобмолоченной соломы. Даже рубашка приклеилась к телу, а он в валенках печётся.