Все с недоумением переглянулись.

— Да мало ли что можно написать в таком листке, — вступился за собратьев по перу Бахрах.

Никто не возразил, все молча согласились.

Зуров с энтузиазмом продолжал чтение:

— Вот почему было так трудно русским национал-патриотам выявлять свое лицо и преодолевать массу обидных препятствий…

Бунин прервал:

— Леня, хватит!

— Иван Алексеевич, пойдемте гулять! — позвал Бахрах на ставшую обычной вечернюю прогулку.

Бунин согласно кивнул:

— Душа разгула требует!

5

Близ города Мюнстерэйфаль в Рейнской области, в красочном местечке под кодовым названием «Вольфсшлюхт» в декабре 1941 года расположилась ставка вермахта.

Помещения были обставлены в соответствии со вкусом хозяина — Гитлера: только самое необходимое. Из роскоши — на стенах картины старинных мастеров и гравюры любимого фюрером Мартина Шонгауера.

В тот час, когда Бунин прогуливался по каменистым дорожкам захолустного Граса, фюрер принимал ужин. В столовой за массивным дубовым столом сидели еще двое — Геббельс и некий Генрих Гейм, юрист по образованию, любимец фюрера. Гейм считался знатоком изобразительного искусства и его вкусы пришлись по сердцу фюреру. Кроме того, Гейм стенографировал застольные беседы шефа.

Гитлер, с отвращением относившийся к «убоине» и всячески проповедовавший вегетарианство, с насмешкой посмотрел на Геббельса:

— Бедный мой Йозеф! Что ж вы так на угрей набросились? А вы знаете, на какую приманку их ловят? — Гитлер хитро посмотрел на приятеля и звонко рассмеялся: — Их ловят на дохлых кошек!

Геббельс вытер салфеткой рот и невозмутимо ответил:

— Нас всех ловят на какую-нибудь приманку: женскую красоту, ордена, почести, деньги…

— Это верно! — согласно кивнул головой Гитлер, с аппетитом обгладывая кукурузный початок. — Особенно на деньги! Меня всегда возмущала несправедливость в оплате труда. Помните, у нас была мода на юмористов, которые все сплошь были евреями? Выйдут на сцену берлинского «Метрополя» или другого театра, минут пятнадцать говорят публике всякие гадости и получали в месяц за свои гнусности до четырех тысяч марок. Это же колоссальные деньги!

— Зато бедные танцовщицы редко когда получали 70–80 марок! — согласился Геббельс.

— Вот-вот! А ведь им, чтобы сохранить форму, нужно ежедневно по нескольку часов репетировать. Куда им деваться, в бордель? Я приказал увеличить им жалованье в три раза. Кстати, — в голосе вождя послышались нотки упрека министру пропаганды, — мы даже слова не проронили о том, что десяткам тысяч немцев улучшили достаток.

— Я упомянул про юмористов-евреев. А ведь лет десять тому назад весь наш народ понятия не имел о том, что же такое еврей. Что там немцы! Многие евреи сами не сознают разрушительного характера своего бытия. Мы не знаем, почему так заведено, что еврей губит народ, среди которого живет.

— Пример — Троцкий, — вставил слово Гейм. — Среди русского народа он вызвал волну антисемитизма.

— Правильно! — Гитлер тряхнул челкой. — Евреи действуют подобно бацилле, проникающей в организм и вызывающей смертельную болезнь. Первый издатель «Фёлькишер беобахтер» Дитрих Эккарт говорил мне, что знал только одного порядочного еврея. Это был автор талантливой книги «Пол и характер» Отто Вейнингер. Осознав, что еврей живет за счет разложения других наций, в октябре 1904 года покончил с собой. Действуют законы природы, которые мы понять пока не можем!

Вдруг Гитлер повернул голову в сторону Гейма, что-то торопливо писавшего на бумажной салфетке:

— Вы опять меня стенографируете, Генрих? Напрасно! Наши застольные беседы носят слишком частный характер. И потом: мои мысли принадлежат только мне. Я пишу мемуары. После победы я их обнародую.

Вскоре случилось невероятное. Одна из записей Гейма проникла в Англию и была там опубликована. Гитлер изгнал стенографиста-любителя. «И только!» — как говаривал Нестор Махно. Репрессий никаких не последовало.

Мемуары Гитлера сгорели вместе с самолетом, в котором они летели и который был сбит 21 апреля 1945 года.

1

1 декабря выдалось с легкий морозцем. Вечереющее небо светилось розово, с совсем легкими высокими облачками. Ветра не было. Острые листья пальм, веточки оливок и бамбука стояли недвижимыми.

Измученная треволнениями последних тревожных месяцев, бунинская душа сегодня блаженно отдыхала. На сердце было мирно, всех хотелось любить, всем хотелось сделать что-нибудь доброе, хорошее, запоминающееся.

Долго шли молча. В морозной синей дымке внизу, в долине, красочно розовели уступы городских крыш. Прямыми столбиками подымались белесые дымы из труб.

Наконец не выдержал, как обычно, Бахрах. Он полюбопытствовал:

— Иван Алексеевич, вот вы как-то сказали, что человек и в семьдесят лет любит, как в семнадцать. Так ли это? Не притупляются разве с годами чувства?

— Думаю, Александр Васильевич, что любовь, способность восторгаться женской красотой — как любая другая способность, дана каждому в разной мере. Я с самых первых детских лет бывал влюблен в кого-нибудь. Я мучился своей страстью — именно страстью, даже в шестилетнем возрасте. Предметы моего обожания постоянно менялись.