— Переметная душа, — махнул рукой толмач. — Работает у тех, кто больше ему платит. Ну, прощай, парень, — сказал он. — Дай бог вам удачи… Только боюсь, что не оборониться вам. Больно уж войска турецкого много пришло… Ты пробирайся на край лагеря. А как ночь подойдет, беги к своим. А так могешь и попасться. А Фатиме я поклон от тебя передам.

— Нет, Дрон, — решительно замотал головой парень. — Поклон — это мало. Мне надобно ее повидать… Устрой, брат.

— Ну что ты! — испуганно сказал толмач. — Это никак не можно. И тебя и меня схватят, предадут смерти. Ведь у ее шатра стража.

— Дрон, ты же русский человек, — промолвил Гурьян. — Должен понять, что без Фатимы мне нет жизни. Не мило ничего на свете.

— Да ведь и она тебя любит, — произнес толмач. — Знаю я. Из-за этого-то она и сюда приехала… Меня не обманешь.

— А ежели так, то вот что я тебе скажу, Дрон: приведи ты ночкой темной Фатиму в потайное место, какое я тебе скажу. Приведешь, пятьсот талеров я тебе за это вручу. Понял? Без обману дело будет.

Толмач был алчный человек. При упоминании такой огромной суммы, которую назвал Гурьян, глаза его вспыхнули жадными огоньками.

В этот раз они обо всем договорились подробно.

По принесенным Гурьяном планам немца Иоганна казаки разгадали те места, где велись турками подкопы под крепость. Они подрыли под них контрподкопы и взорвали их.

Турки поразились такой проницательности казаков и перестали рыть подкопы.

Темной, ненастной ночью Гурьян с Макаркой спустились по спущенной веревочной лестнице с крепостной стены.

В условленном месте, в овражке, близ большого дерева, шумевшего своей вершиной, зябко ежась от холодного ветра, стояли две темные фигуры, закутавшиеся в шерстяные епанчи.

Подходя к дереву, Гурьян слегка присвистнул:

«Фьють!»

Ему ответили дважды таким же свистом. Держа пистолет наготове на случай обмана, Гурейка и Макарка осторожно подошли к дереву.

— Дрон! — тихо окликнул Гурьян.

— Я, — вышагнул вперед толмач. — Принес?

— Принес, — звякнул сумкой, наполненной монетами, юноша.

— А ты?

Толмач слегка толкнул к юноше маленькую фигурку.

— Душанюшка моя! — прижал Гурейка к себе Фатиму.

Горячие, ласковые руки обвили его шею.

В течение уже долгого времени каждый день, каждую ночь, не считаясь ни с какими потерями, турки шли и шли на приступ крепости. Кругом грохотало, как в аду: гремели пушки, щелкали и трещали пищали и мушкеты.

Как одержимые, лезли, беспрестанно лезли, карабкались по крепостным стенам несметные полчища врагов. Одних казаки срубали алебардами, бердышами, колотя ими по головам врагов, как по капустным кочанам. Но на смену зарубленным, точно назойливые муравьи, появлялись новые. И так беспрерывно мелькали окровавленные сабли, бердаши казаков, без устали перемалывая человеческое месиво.

Смрадно дымили костры. Жены, матери воинов, их дети малые, старцы помогали защищать крепость. Они кипятили смолу, воду и лили за стены, на головы упрямо лезущего врага.

Каждый защитник крепости, казак, был на счету. А поэтому жены, матери, отцы и дети оказывали воинам неоценимую услугу. Они не только лили на врага горячую смолу и кипяток, но на них был и уход за ранеными. Они носили защитникам крепости еду, воду, тушили пожары, восстанавливали разрушенные ядрами стены крепости.

Когда казалось, что победу одерживает враг и турки вот-вот ворвутся в крепость, тогда с шумом распахивались крепостные ворота и под командой Гурьяна Татаринова из крепости выбегал налегке отборный отряд юношей-казаков, молодец к молодцу, и нападал с тыла на атакующего врага. Завязывалась короткая кровопролитная рукопашная схватка. Турки не выдерживали и в панике разбегались. Захватывая трофейное оружие, так необходимое защитникам Азова, казаки так же мгновенно исчезали в крепости, как и появлялись. За ними с грохотом захлопывались чугунные ворота.

Большие пушки, установленные турками на валу, причиняли казакам огромный вред. Цель с вала видна была отлично, и враги, бомбардируя день и ночь, разрушили в городе почти все до единого каменные здания. Облака дыма и гарь пожарищ клубились над крепостью.

Но как ни героически сражались с врагом казаки, все же защитники крепости слабели с каждым днем. Велик был урон. Осталось совсем мало в живых казаков, каких-нибудь тысячи полторы, да и то большинство из них было ранено. Но, несмотря на свои раны, они не уходили с крепостных стен.