Говорю, что предателей во время войны опознавали по бело-фиолетово-оранжевой нашивке на вороте.–«Вы намекаете, -спрашивает Лет, -что теперешний стяг Большерунийского Народоправия – знамя измены?»

– «Никаких намёков. –отвечаю. –Это уж как каждый сам решит».

Видно, никто ничего не запомнил, не понял, не решил.

– Ну. моя-то дома про знамя рассказала. Значит, напрасно себя наговариваешь, не зря старался.

– Мста – единичное исключение. –буркнул Бран. –А сама-то какую присказку постоянно повторяешь, словесница?

– «Исключение лишь подтверждает правила».

– Во-во. –подхватил Бран. –А общее правило – растет, нет уже выросло целое безъязыкое и беспамятное поколение.

Ладно, продолжу. Еще через пару дней тот же Лет снова заводит речь о знамёнах: -«Так вы, учитель, воевали под чёрным стягом с красным глазом на нём?»

– «С Багровым Оком» -поправляю.

–«Ну да, ну да… Только чёрный цвет, как пишут в учебниках – зловещий символ беспросветного рабства, которое царило на нашей родине до низвержения Чёрного Владыки свободными народами Заката».

– «Как думаешь, -спрашиваю, -где собраны твой ум, воля, нрав, словом, вся человеческая сущность?»

– «Чего тут думать? –отвечает Лет, -В голове, конечно, это мы проходили».

–«Не проходили, а изучали. –поправляю. –А вот думать следует всегда. В голове, стало быть, то есть в мозге. В том самом мозге, который заключен в костяной череп?»

– «Ну да…»

– «Что же, внутри твоего черепа сплошные свет и сиянье?»

– «Э-э… нет… откуда?»

– «Вот именно, откуда? Дыр, хвала судьбе. не пробито. Темно там. Черно. Мысли рождаются во тьме. Так-то, братец».

Веча хмыкнула: -Гляди, до калёных клещей не дорассуждайся. Кстати, не перестаю поражаться: пятый год знакомы, а как зацепимся языками, так узнаю что-то новое. У тебя есть награды?!

– Ммм… -Бран неопределенно повёл плечом. –Знак «За упорство в бою».

– Вот так-так! А ранения?

– Прикладывало дважды, теперь на туман поясницу схватывает.

– Кем же ты был в Чёрной Рати?

– Десятником, старшиной наводчиков стреломётов.

– Да-а… А в обучалище никто не ведает.

– И не должны! –строго предупредил Бран. –Гляди, не обмолвись!

– С Мстой хоть поделиться можно?

– Да.

Они подошли к угрюмой двери в обшарпанной стене трёхэтажного кирпичного дома на углу Стылого проезда и Тараканьей улицы.

– Вот я и дома. –сказала Веча. –Чаем угостить?

– Спасибо, некогда.

– Тогда - до завтра.

Бран кивнул, подождал, пока Веча откроет дверь медным ключом и войдёт, затем повернул за угол.

Между двумя домами с давным-давно отпавшей штукатуркой неумолимо разрасталась одна из нескольких сот ползаевских помоек. В последние годы стало всё-таки чуть получше, чем при Пьюне Громоздиле, когда мусор вывозили хорошо, если четырежды в год. Но даже сейчас, смердящие холмы убирали лишь раз в двенадцать дней. Как раз завтра-послезавтра ожидался приезд мусорщиков.

Проходя мимо кургана отбросов, Бран привычно задержал дыхание. Под ногами со скрежещущим писком метнулась матёрая серая крысища. Даже самые отчаянные коты, мудро остерегались сюда заглядывать: не по силам добыча, так что грызуны чувствовали себя привольнее некуда.

У свалки развели вонючий костерок и грелись около него бездомные, которых за годы свободы и народоправия появилось в Поползаевске огромное число.

Стать бродягой в Большерунье - было проще некуда. Так вымирали (точнее, уничтожались) десятки тысяч рунцев в год. Лешелюбская власть действовала, словно гигантский водоворот: вниз – легче лёгкого, вверх – не вынырнуть. И не следовало думать, что в бродяги попадали одни бездельничающие пьяницы.

Сплошь и рядом людей выбрасывали из домов, предъявляя в судах фальшивые дарственные на жильё, якобы составленные его владельцами. Бран слышал, что одной из пожилых женщин посчастливилось – выброшенная на улицу, она сумела добраться до одного из вымерших сёл и пристроиться в относительно сохранившейся избушке. Но не всем так везло…

Наивные возмущались, сопротивлялись, пытались защищаться: -«Да я человек! Да у меня есть права! Да есть же закон! Щас пойду туда-то, пожалуюсь тому-то и будет вам, воры то-то и то-то!» Начинали бегать по чиновникам. И каждый говорил им, что прошение принято, что требуется оттуда-то и оттуда-то завтра принести бумагу с круглой печатью, послезавтра - с квадратной, через недельку - с треугольной… А простодушные поднимали глаза и натыкались на стылый взгляд безучастной чернильной глисты, в котором замёрзло только одно: «С тебя нечего взять, подыхай. Много вас таких.» Последние гроши у обобранного выходили, одежда рвалась и грязнилась. Приходила зима, когда рубаху просто снять на минуту нельзя, не то, чтобы выстирать. Стража начинала приглядываться и принюхиваться. А там можно и под плеть-пятихвостку угодить на счёт «раз».