На самом деле Марафет просто хотел выяснить, кто послал к нему эту умопомрачительную шпионку, что у нее общего с Боярином, и вообще - чем все это пахнет. И для этого он был готов на все. Гнев улегся, боль от сознания того, что любви не будет, да и не могло быть, утихла, и остался только болезненный интерес к тому, что же он услышит, когда заставит эту красивую суку говорить. А в том, что он сможет развязать ей язык, он не сомневался.

– Ну что же, - сказал Марафет, решившись, наконец, начать допрос, - время пришло. Я не буду тебя ни о чем спрашивать, потому что ты сама прекрасно знаешь, что меня интересует. А для того, чтобы ты начала рассказывать об интересующих меня вещах, я сам расскажу тебе, что буду делать для того, чтобы ты стала разговорчивой.

– Дай сигарету, жаба, - сказала Маргарита, презрительно глядя на Марафета.

Он удивленно поднял брови и, улыбнувшись, заметил:

– А как же «вы», а как же «сударь» и прочее?

– Обойдешься.

– Что ж… Это упрощает дело. Пытать женщину из высшего общества, может быть, и занятно, но такую… Такую - проще. А сигарету я, конечно же, дам.

Он достал из кармана сигареты, прикурил одну и сунул в губы Маргариты огоньком вперед. Маргарита дернулась и отвернулась, насколько позволял скотч, обмотанный вокруг ее шеи.

– Ах, простите, ошибся!
– воскликнул Марафет, перевернул сигарету и вставил ее Маргарите в рот.
– Я вас не обжег?

Она презрительно посмотрела на него и глубоко затянулась.

Пока Маргарита курила, пепел падал ей на ноги, и Марафет следил за тем, как серые невесомые комочки скатывались на ее гладкие бедра, едва прикрытые и без того короткой, а теперь, после возни с привязыванием к креслу, высоко задранной белой юбкой.

Докурив сигарету до самого фильтра, Маргарита выплюнула окурок, и Марафет, проследив за тем, как он закатился под стол, сказал:

– Это вам не идет. Впрочем, скоро вам мало что пойдет.
– И вдруг, подавшись к ней, заорал: - Ты что, курва, о себе думаешь? Ты думаешь, что я так и буду играть с тобой в джентльмена? Сука!

И, так же неожиданно успокоившись, он усмехнулся и сказал:

– Посмотри на свои гладкие ухоженные ногти. Я вырву их плоскогубцами, и ты будешь всю оставшуюся жизнь прятать свои изящные пальчики. Это, конечно, если они успеют зажить до того, как ты превратишься в холодное гнилое мясо. А еще… - Он посмотрел на ее грудь.
– А еще я возьму кусачки и откушу твои соски. Твои прекрасные крупные и твердые соски. Как, нравится?

– Нет, не очень. А ты сам собираешься делать это? Не стошнит?

– Не стошнит. А если стошнит, то позову кое-кого из своих пацанов. Некоторые любят такое.

– А самому, значит, слабо, - разочарованно протянула Маргарита.

– Ну и слабо, - согласился Марафет, - только для тебя от этого ничего не меняется. А еще… Ты знаешь, что значит - осквернить рану?

– Пока не знаю, хотя слышала это выражение.

– Так я тебе расскажу, - кивнул Марафет и, достав сигареты, закурил.
– Это когда грязный бандит всаживает тебе в бок нож, а потом, вынув его, начинает трахать тебя в эту дырку. В горяченькую и мокренькую. Сечешь?

– Ага. Так меня еще не трахали.

– Могу устроить.

– А что еще можешь, кроме этого?

– Я много чего могу. Но в первую очередь тебя будут трахать до тех пор, пока у тебя матка через рот не вылезет. Это - точно.

– Так меня тоже еще не трахали.

– Уверяю тебя, это не так приятно даже для нимфоманки. Первые несколько часов ты, может быть, еще сможешь получать удовольствие. Но потом начнется кое-что другое. А часиков через тридцать… Ну, сама увидишь.

Маргарита посмотрела на Марафета и сказала:

– Дай еще сигарету.

– Да сколько угодно!
– ответил он и вставил ей в губы прикуренную сигарету, но на этот раз уже без фокусов.

Прищурившись от дыма, попавшего в глаз, Маргарита задрала голову, выпустила дым в потолок и спросила:

– Хорошо. А если я расскажу тебе все, что тогда? Ты меня отпустишь?

– Не знаю. А что - ты уже готова рассказать? А как же партизанская твердость, верность присяге, я уж не знаю, кому ты там присягала, а как же это, как его… умираю, но не сдаюсь?

– Ты знаешь, Марафет, - Маргарита впервые назвала его так, - все бы ничего, но вот соски… Понимаешь, я очень люблю ходить в футболке и без лифчика. И чтобы соски торчали. Понимаешь?

– Понимаю, - ответил Марафет и уставился на ее соски, - очень даже понимаю. И одобряю.

– А еще я скажу тебе кое-что другое. И это изменит твои планы, очень сильно изменит.

– О-о-о… Я слышу в твоих словах угрозу, - улыбнулся Марафет, - это уже интересно. Ты хоть понимать, что сейчас ты, как говорят злодеи в кино, в моих руках?